WWW.BOOK.LIB-I.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Электронные ресурсы
 

Pages:   || 2 |

«День двадцать шестого октября 1949-го года был не богат важными новостями. Маэстро Клементо Мануэль Салаба, шеф-редактор газеты, где я осваивал ...»

-- [ Страница 1 ] --

День двадцать шестого октября 1949-го года был не богат важными новостями. Маэстро

Клементо Мануэль Салаба, шеф-редактор газеты, где я осваивал азы репортерской работы,

завершил утреннюю летучку двумя-тремя обычными указаниями. Он не дал сотрудникам никаких

особых поручений. Несколько минут спустя ему сообщили по телефону, что в старинном

монастыре Святой Клары опустошают погребальные склепы, и он сказал мне без особого

энтузиазма: «Езжай туда и посмотри, что из этого выйдет».

Исторический монастырь ордена клариссинок, столетием ранее превращенный в госпиталь, собирались продать и построить на его месте пятизвездочный отель. После частичного обрушения крыши прекрасная часовня оказалась во власти стихий, однако там по-прежнему покоились три поколения епископов и аббатис вместе с другими видными персонами. Первым делом надо было извлечь прах усопших из склепов, передать тем, кто предъявит на него права, и похоронить остальное в общей могиле.

Меня поразила примитивность подхода. Рабочие вскрывали склепы кирками и мотыгами, доставали оттуда истлевшие гробы, которые рассыпались от прикосновения, и выбирали кости из груды пыли, лохмотьев и мертвых волос. Чем именитее был покойник, тем кропотливее труд, поскольку рабочим приходилось ворошить останки и просеивать сор в поисках драгоценных камней и украшений.

Прораб переписал данные с надгробий в блокнот, сложил кости в отдельные горки и снабдил каждую из них листком бумаги с именем, чтобы прах не перемешивался. Поэтому первое, что я увидел, войдя в храм, был длинный ряд холмиков, сложенных из костей, нагретых яростным октябрьским солнцем, которое светило сквозь дырявую крышу; они отличались друг от друга лишь именами, небрежно нацарапанными на клочках бумаги. Даже полвека спустя я помню, какое смятение вызвало во мне это ужасное свидетельство разрушительного хода времени.



Среди многих других там были вице-король Перу и его тайная любовница; дон Торибио де Касерес-и-Виртудес, епископ местной диоцезы; несколько настоятельниц монастыря, в том числе мать Хосефа Миранда, и бакалавр искусств дон Кристобаль де Эрасо, посвятивший полжизни изготовлению кессонных потолков. Один из склепов был запечатан камнем с именем второго маркиза де Касальдуэро, дона Игнасио де Альфаро-и-Дуэньяс, но при вскрытии обнаружилось, что гробница пуста и никогда не использовалась. При этом останки его супруги, доньи Олайи де Мендоса, лежали рядом, под соответствующим надгробием. Прораб не придал этому обстоятельству никакого значения: южноамериканские аристократы часто готовили себе усыпальницу заранее и потом находили упокоение в другом месте.

В третьей нише главного престола, с той стороны, где хранилось Евангелие, нас ждал сюрприз. Камень раскрошился от первого же удара кирки, и из склепа хлынул поток живых волос цвета яркой меди. С помощью рабочих прораб попытался вынуть их наружу целиком, однако, сколько они ни тянули, пряди становились все длиннее и пышнее, пока на свет не показались последние локоны, а вслед за ними – череп девочки. Больше в нише ничего не нашли, кроме горстки разрозненных косточек; на тесаном камне надгробия, изъеденном селитрой, не было фамилии, одно лишь имя, данное при рождении: СИЕРВА МАРИЯ ДЕ ТОДОС ЛОС АНХЕЛЕС.

Когда великолепные волосы расстелили на полу, оказалось, что длиною они двадцать два метра и одиннадцать сантиметров.

Прораб бесстрастно объяснил, что человеческие волосы отрастают на сантиметр в месяц после смерти, так что двадцать два метра за двести лет – довольно средний результат.





И все же я не счел этот случай тривиальным, потому что в детстве слышал от бабушки легенду о маленькой двенадцатилетней маркизе, чьи локоны тянулись по земле, как шлейф свадебного платья. Она умерла от бешенства после собачьего укуса и почиталась в карибских селениях как святая из-за множества сотворенных ею чудес. Предположение, что в склепе похоронена именно она, стало новостью дня и легло в основу этой книги.

–  –  –

Пепельно-серый пес с белой звездочкой на лбу ворвался на полную препятствий рыночную площадь в первое воскресенье декабря; опрокинув столы с жареной снедью, индейские прилавки и лотерейные киоски, он искусал четверых человек, которым случилось оказаться у него на пути. Трое из них были черными рабами. Четвертая – Сиерва Мария де Тодос лос Анхелес, единственное дитя маркиза де Касальдуэро, пришла на рынок со служанкой-мулаткой, чтобы купить гирлянду из колокольчиков для празднования своего двенадцатого дня рождения.

Им велели не покидать пределов торговой талереи, но горничная рискнула дойти до подъемного моста в трущобах Хетсемани, привлеченная толпой в рабовладельческом порту – там по дешевке распродавали партию невольников из Гвинеи. Всю последнюю неделю судно компании «Хадитана де Негрос» ждали с ужасом, вызванным серией необъяснимых смертей на борту. Пытаясь все утаить, хозяева бросали трупы в воду без груза. Прилив увлекал со дна и выносил на пляж тела, обезображенные вздутием и странным пурпурным цветом кожи. Корабль встал на якорь, не заходя в бухту, так как все боялись эпидемии какой-нибудь африканской чумы, пока не выяснилось, что причиной смерти было пищевое отравление.

Когда пес вбежал на рынок, уцелевший живой товар уже сбыли за бесценок по причине слабого здоровья рабов, и теперь владельцы пытались возместить убытки за счет последнего лота, стоившего дороже всех остальных вместе взятых. Это была абиссинка почти двухметрового роста, с кожей, умащенной тростниковой патокой вместо обычного дешевого масла; ее красота настолько ошеломляла, что казалась нереальной, - тонкий нос, округлая голова, раскосые глаза, безупречные зубы. Осанка женщины придавала ей неуловимое сходство с римским гладиатором. Абиссинку не заклеймили в невольничьем бараке и не стали объявлять ее возраст и состояние здоровья – единственным аргументом в торгах была ее красота. Губернатор выложил за нее столько золота, сколько она весила, не торгуясь и наличными.

Бродячие псы нередко кусали прохожих в погоне за кошками или в схватке с аурами за уличные отбросы; особенно часто это случалось в пору процветания и многолюдности, когда галеоны Испанского флота приставали к берегу по дороге на ярмарку в Портобелло.

Поэтому никто не стал переживать из-за четырех-пяти укусов, а уж незаметная царапина на левой щиколотке Сиервы Марии и подавно не вызвала беспокойства у служанки. Она самолично обработала ранку лимоном и серой, потом застирала пятнышко крови на нижних юбках своей юной госпожи, и они забыли обо всем, кроме предстоящего праздника в честь двенадцатилетия девочки.

Чуть ранее тем утром Бернарда Кабрера, мать девочки и тайная супруга маркиза де Касальдуэро, приняла мощное слабительное – семь горошин сурьмы в стакане подслащенной розовой воды. Родом из так называемых лавочных аристократов, в прошлом эта метиска славилась неукротимым нравом – соблазнительная, хищная и бесстыжая, с ненасытным лоном, что утолило бы похоть целой казармы. Однако неумеренная страсть к медовой браге и шоколадным плиткам всего за несколько лет превратила ее в отшельницу. Огонь ее цыганских глаз потух, остроты утратили колкость, она испражнялась кровью и отрыгивала желчь; некогда пленительное тело раздулось и приобрело медный оттенок, как трехдневный труп. Когда она пускала ветры, зловонные выхлопы приводили в смущение даже мастифов. Она почти не покидала своей спальни, а если и показывалась, то нагишом или в шелковой тунике на голое тело, в которой выглядела еще более раздетой.

К моменту, когда вернулась горничная, сопровождавшая Сиерву Марию, Бернарда уже семь раз опорожнила кишечник. Умолчав о собачьем укусе, мулатка рассказала госпоже, какой скандал разгорелся в порту вокруг черной рабыни.

– Если она так красива, как ты говоришь, то наверняка родом из Абиссинии, – сказала Бернарда. – Да будь она хоть царица Савская, кто заплатил бы за нее столько золота? Должно быть, речь шла о золотых песо.

– Нет, за черную женщину отдали столько чистого золота, сколько она весит, – уточнила служанка.

– Рабыня двухметрового роста весит не меньше ста двадцати фунтов, – сказала Бернарда. – Ни одна женщина, будь то белая или негритянка, не стоит ста двадцати фунтов золота, разве что она гадит алмазами.

Трудно было найти человека, более сведущего в работорговле, чем Бернарда, а уж она-то не сомневалась: вряд ли губернатор купил абиссинку для столь благородного занятия, как стряпня. От раздумий на эту тему ее отвлекли звуки волынки и праздничные взрывы петард, сопровождаемые яростным лаем мастифов, запертых в клетках. Она направилась в апельсиновую рощу, чтобы разузнать, в чем дело.

Дон Игнасио де Альфаро-и-Дуэньяс, второй маркиз де Касальдуэро и властитель Дарьена, тоже услышал музыку из своего гамака, подвешенного между двумя апельсиновыми деревьями. Это был изнеженный мужчина мрачной наружности, с кожей белой, как лилия, потому что нетопыри пили по ночам его кровь. Дома он носил бедуинский халат – джеллабу и толедскую биретту, что придавало ему еще более отстраненный вид.

Увидев жену в чем мать родила, он предвосхитил ее вопрос:

– Что это за музыка?

– Не знаю, – ответила она. – Какой сегодня день?

Маркиз не имел понятия. Он дивился сам себе, поскольку не привык о чем-либо спрашивать жену, а та, должно быть, совсем оправилась от разлития желчи, коли ответила без привычного сарказма.

Вновь раздался треск хлопушек, и маркиз, подскочив, в удивлении воскликнул:

– Боже мой! Неужели сегодня?

Особняк примыкал к женскому приюту для скорбных умом «Божественная пастушка». Пациентки, пришедшие в возбуждение от музыки и фейерверков, высыпали на террасу над апельсиновой рощей, и встречали каждую шутиху аплодисментами. Маркиз обратился к ним, желая выведать, откуда доносятся звуки веселья, и женщины подтвердили его догадку: на дворе стояло седьмое декабря, день памяти епископа Амбросе, причисленного к лику святых, а волынки с петардами возвещали о дне рождения Сиервы Марии, который шумно отмечался на половине слуг. Маркиз хлопнул себя по лбу.

– Ну конечно, – воскликнул он. – Сколько ей исполнилось?

– Двенадцать, – ответила Бернарда.

– Всего лишь двенадцать? – отозвался ее супруг, вновь откинувшись в гамаке. – Как медленно ползет жизнь!

Их дом составлял гордость Картахены вплоть до начала столетия, теперь же он являл собою меланхоличные руины; пустующие залы и беспорядочно расставленные повсюду предметы обихода наводили на мысль, что хозяева вот-вот съедут. В гостиных, однако, как и раньше красовались шахматные полы из мрамора и хрустальные люстры, драпированные паутиной. Жилые комнаты хранили прохладу в любую жару благодаря толстым каменным стенам и многолетней изоляции, но в основном это была заслуга декабрьских ветров, задувавших во все щели. Все здесь сочилось гнетущей взвесью равнодушия и уныния, и лишь пятерка мастифов, стороживших особняк по ночам, напоминала о феодальной славе.

Невольничий двор, где вовсю звенели голоса и полным ходом шло празднование в честь Сиервы Марии, стал государством в государстве еще во времена старого маркиза.

Так продолжалось и при его наследнике, пока Бернарда тайно вела незаконную торговлю живым товаром и мукой из своего штаба на сахарной плантации в Махатесе, но теперь прежнее великолепие отошло в прошлое. Ненасытные желания истощили Бернарду, а невольничий двор сократился до пары дощатых хижин, крытых пальмовыми листьями, где догорали последние отблески былого величия.

Доминга де Адвиенте, могучая негритянка, до самой смерти управлявшая поместьем железной рукой, служила звеном между двумя мирами. Эта рослая, костлявая женщина, наделенная почти провидческим умом, вырастила Сиерву Марию. Доминга де Адвиенте приняла католическую веру, не отрекшись от родных йорубских божеств, и исповедовала обе религии то по очереди, то одновременно. Она утверждала, что душа ее пребывает в покое и здравии, поскольку находит в одной вере то, чего не хватает в другой. Кроме того, из всех живых существ она одна играла роль посредника между маркизом и его женой, и оба к ней прислушивались. Лишь ей было под силу выдворить метлой слуг, застигнутых ею в заброшенных комнатах, где они предавались греху содомии или совокуплялись с продажными девками. Впрочем, после ее смерти невольники вновь покинули свои хижины и пробрались в дом, ища спасения от полуденного зноя, и с тех пор завели привычку валяться по углам, растянувшись на полу, соскребать корку с горшков, где хранился рис, и поедать ее, или забавляться игрой с макуко и канарейками в прохладных коридорах. Только в этом жестоком мире, где все остальные были рабами, Сиерва Мария могла наслаждаться свободой. Именно здесь она праздновала день рождения: у себя дома, со своей настоящей семьей.

Музыка играла громко, тем удивительнее казалось, насколько бесшумно движутся в танце рабы маркиза и их приятели – слуги из других дворянских поместий, тоже чернокожие, которые пришли на торжество с нехитрыми гостинцами. Девочка показывала все, на что способна: в ее плясках было больше грациозности и огня, чем у самих негров, она умела петь на разные голоса и говорить на множестве африканских языков, подражала животным и птицам, так что те подавали голос в ответ. По распоряжению Доминги де Адвиенто младшие служанки натирали лицо Сиервы Марии сажей, они же увешивали ее сантерийскими ожерельями поверх скапулярия, надетого ей при крещении, и ухаживали за волосами, которые не знали ножниц и мешали бы девочке ходить, если бы рабыни не заплетали их в длинные косы и не укладывали кольцами.

Сиерва Мария расцветала под влиянием двух противоречивых начал. Она очень мало походила на свою мать, зато с отцовской стороны унаследовала хрупкое телосложение, безнадежную застенчивость, непроницаемый взгляд синих глаз и копну рыжих волос, отливающих чистой медью. Девочка двигалась так тихо, что казалась невидимкой; ее странные повадки внушали ужас Бернарде, и та привязала дочери коровий колокольчик на запястье, чтобы не терять ее из виду в доме, полном теней.

Два дня спустя горничная вскользь упомянула при госпоже, что Сиерву Марию покусала собака. Бернарда задумалась об этом, принимая перед сном шестую горячую ванну с ароматным мылом, но к моменту возвращения в свою комнату выкинула все из головы и не вспоминала об услышанном вплоть до следующей ночи, потому что мастиффы лаяли до рассвета без всякой причины, и Бернарда испугалась, что они бешеные. Прихватив свечу, она отправилась к невольничьим хижинам и обнаружила спящую Сиерву Марию в гамаке из листьев королевской пальмы, полученном ею в наследство от Доминги де Адвиенто. Горничная не уточнила, где находится укус, так что Бернарда задрала ночную рубашку девочки и осмотрела при свете пламени каждый сантиметр ее кожи, двигаясь вдоль косы, посвященной деве Марии и обвивающей тело девочки, подобно львиному хвосту. В конце концов, она нашла то, что искала: крошечную ранку на левой лодыжке, покрытую запекшейся кровью, и почти незаметные царапины на пятке.

История города насчитывала слишком много случаев водобоязни, чтобы оставить их без внимания. Лучше прочих запомнилась печальная история уличного торговца, владельца ручной обезьяны, которая вела себя совершенно как человек. Зверек заразился бешенством, когда англичане осадили Картахену с моря; он укусил хозяина в лицо и скрылся в ближайших холмах. Несчастного коробейника, преследуемого кошмарными галлюцинациями, насмерть забили палками; годами позже матери пугали детей песенками о его видениях. Не прошло и двух недель, как полчище осатаневших макак спустилось с холмов средь бела дня. Они разорили несколько хлевов и курятников, а потом, воя и захлебываясь кровавой пеной, ворвались в собор, где как раз проходил благодарственный молебен в честь разгрома английского флота. Разыгрывались и более ужасные драмы, но они не входили в анналы истории, ибо жертвами их были чернокожие, похищенные соплеменниками и переправленные в поселения беглых рабов, где болезнь лечили африканской магией.

Несмотря на обилие дурных предзнаменований, люди, будь то белые, негры или индейцы, даже не задумывались о бешенстве или иных хворях из тех, что не сразу дают о себе знать, пока не появлялись первые необратимые симптомы. Бернарда Кабрера поступила точно так же. Она считала, что слуги разнесут сплетню быстрее и дальше, чем христианские изобретения, а между тем даже простого собачьего укуса хватит, чтобы нанести ущерб семейной чести. Бернарда была настолько уверена в своей правоте, что ничего не сказала мужу, да и сама забыла обо всем до следующего воскресенья, когда горничная отправилась на рынок, на сей раз одна, и увидела собачий труп, подвешенный на миндальном дереве, чтобы все знали – животное сдохло от бешенства. Мулатка с первого взгляда узнала белую звездочку на лбу и пепельно-серую шкуру пса, укусившего Сиерву Марию. Бернарду, однако, нисколько не встревожила эта новость. Она не видела повода для беспокойства: рана зажила, а от царапин не осталось и следа.

Декабрь пришел об руку с ненастьем, но бури вскоре сменились аметистовой полуденной дымкой и шаловливым ночным ветерком. Рождество принесло больше радости, чем в предыдущие годы, благодаря добрым вестям из Испании, однако город был уже не тот, что прежде. Главный невольничий рынок переехал в Гавану, а рудокопы и ранчеро с континента предпочитали покупать контрабандный живой товар по дешевке на английских Антилах. Так возникли два города: в одном, шумном и веселом, жизнь била ключом все шесть месяцев, что галеоны стояли в порту, другой же погружался в сонную дремоту на оставшиеся полгода, ожидая возвращения кораблей.

Об укушенных не доходило никаких слухов вплоть до начала января, когда бродячая индианка по имени Сагунта постучалась к маркизу в священный час сиесты. Она была древней старухой и бродила босиком под палящим солнцем, опираясь на посох из дерева каррето, завернутая с головы до пят в белую простыню. Сагунту преследовала дурная слава, поскольку она штопала незадачливых девственниц и делала аборты, но эти прегрешения с лихвой искупались индейскими секретами, которые помогали ей лечить безнадежно больных.

Маркиз появился на пороге и принял гостью с великой неохотой; ему потребовалось немало времени, чтобы понять, чего хочет старуха, потому что Сагунта предпочитала изъясняться медленно и говорить запутанными иносказаниями. Ее речь сделала столько скачков и поворотов, что маркиз потерял терпение.

– Скажи по-человечески, зачем пришла, – велел он.

– Городу угрожает эпидемия бешенства, – ответила Сагунта, – и лишь у меня есть ключи святого Хуберта, покровителя охотников, исцеляющего водобоязнь.

– Не вижу причин для эпидемии, – сказал маркиз. – Насколько мне известно, в последнее время не предсказывали ни комет, ни затмений, а наши грехи не столь ужасны, чтобы Господь обратил на нас свой гнев.

Сагунта сообщила ему, что в марте ожидается полное солнечное затмение, и перечислила всех, кто был искусан в первое воскресенье декабря. Двое исчезли, вне всякого сомнения, их похитили сородичи, надеясь излечить при помощи магии; третий умер от бешенства спустя две недели. Четвертый бедолага, всего лишь забрызганный ядовитой собачьей слюной, лежал при смерти в госпитале Амор-де-Диос. Начальник полиции уже приказал отравить сотню уличных псов в этом месяце; еще неделя, и в городе не останется ни одной собаки.

– Как бы то ни было, я не понимаю, какое отношение это все имеет ко мне, – сказал маркиз. – Особенно в столь неурочный час.

– Ваша дочь – первая из жертв, – ответила Сагунта.

– Будь это правдой, я бы сразу обо всем узнал, – с пылкой уверенностью произнес маркиз.

Он не сомневался, что девочка пребывает в добром здравии, и тем более не допускал мысли, что такая беда могла случиться с ней без его ведома, а потому счел визит законченным и вновь предался сиесте.

Вечером, однако, он навестил Сиерву Марию в невольничьем дворе. Она помогала свежевать кроликов – босоногая, с перемазанным сажей лицом и красным негритянским тюрбаном на голове. Маркиз спросил дочь, не кусала ли ее собака, и девочка твердо ответила «нет», но тем же вечером Бернарда опровергла ее слова.

– Почему же тогда Сиерва все отрицает? – спросил изумленный маркиз.

– Потому что она не скажет правды даже по ошибке! – огрызнулась Бернарда.

– Надо что-то предпринять, – продолжал ее муж, – ведь у собаки было бешенство.

– Нет, – возразила Бернарда, – собака сдохла оттого, что укусила девчонку. Декабрь давно кончился, а этой шлюшке хоть бы что.

Оба продолжали прислушиваться к крепнущей молве об угрозе эпидемии; против собственного желания им приходилось обсуждать общие интересы, словно в те дни, когда они еще не так сильно ненавидели друг друга. Маркизу все стало ясно. Он всегда считал, что любит дочь, но опасность бешенства заставила его признаться самому себе: то была удобная ложь. Бернарда, со своей стороны, даже не задавалась этим вопросом, потому что прекрасно знала: она не любит девочку, а девочка не любит ее, и видела в этом некоторую гармонию. Изрядная доля неприязни, которую оба испытывали к Сиерве Марии, объяснялась тем, что каждый из них видел в дочери черты супруга. Тем не менее, во имя соблюдения приличий Бернарда была готова сыграть роль безутешной, убитой горем матери – с условием, что девочка умрет достойной смертью.

– Не важно, отчего, – уточнила она, – только бы не от собачьей хвори.

В этот миг маркиза будто ослепила молния, и он понял, в чем смысл его жизни.

– Девочка не умрет, – сказал он голосом, исполненным решимости. – Если же ей сужено погибнуть, то лишь Господу решать, как и отчего.

Во вторник он отправился в госпиталь Амор-де-Диос на холме Сан-Лазаро, чтобы посмотреть на больного, о котором ему рассказала Сагунта. Маркиз и не подозревал, что его карету, убранную кладбищенским крепом, сочтут за очередное предзнаменование грядущего бедствия, ибо в течение многих лет он покидал свой особняк лишь по важным поводам, и уже давным-давно не было повода важнее, чем несчастье.

Город спал в вековом оцепенении, однако нашлось достаточно любопытных, чтобы заметить испитое лицо и робкие, бегающие глаза сеньора, облаченного в траурную тафту, когда карета выехала за пределы крепостной стены и покатилась по сельской дороге к холму Сан-Лазаро. Едва маркиз вошел в госпиталь своей походкой живого мертвеца, как прокаженные, до того лежавшие на кирпичном полу, преградили ему путь, выпрашивая подаяние. Он обнаружил больного в бараке для буйнопомешанных, где тот был привязан к колонне.

Пожилой мулат с волосами и бородой, похожими на клочья ваты, страдал от паралича, но болезнь наделила живую половину тела сверхъестественной силой, и старика приходилось связывать, чтобы он не разбился насмерть, колотясь об стены. История больного не оставляла сомнений: он встал на пути той же серой дворняги с белой звездочкой на лбу, что укусила Сиерву Марию. На самом деле пес лишь брызнул на него слюной, но капли угодили прямо на хроническую язву. Эта подробность окончательно убедила маркиза, и он покинул больницу, содрогнувшись от вида умирающего и оставив последнюю надежду на выздоровление Сиервы Марии.

Возвращаясь домой горной дорогой, маркиз увидел человека внушительной наружности, сидящего на камне рядом с дохлой лошадью. Маркиз велел кучеру остановиться. Лишь когда мужчина встал, он узнал в нем лиценциата Абренунцио де Са Перейра Као, самого знаменитого и скандального лекаря в городе. Целитель был как две капли воды похож на трефового короля в своей широкополой шляпе, что служила защитой от солнца, сапогах для верховой езды и черном плаще – излюбленном одеянии ученых вольнодумцев.

Он приветствовал маркиза фразой отнюдь незаурядной:

– Benedictus qui venit in nomine veritatis.

Скакун лиценциата не пережил спуска с того же холма, на который ранее поднялся бодрой рысью, – у него разорвалось сердце. Нептуно, кучер маркиза, попытался снять с трупа седло, но лекарь остановил его.

– Какой от него прок, раз седлать все равно некого, – сказал он. – Пусть гниет вместе с конем.

Возница помог тучному, несмотря на моложавость, врачу подняться в карету, а маркиз оказал ему честь, усадив по правую руку от себя. Абренунцио все думал о своем жеребце.

– Будто я лишился половины тела, – вздыхал он.

– Нет ничего проще, чем найти замену павшей лошади, – сказал маркиз.

При этих словах Абренунцио оживился.

– Это был особенный конь, – заявил он. – Будь я богат, похоронил бы его в освященной земле. – Он посмотрел на маркиза, ожидая реакции, и добавил: – В октябре ему исполнилось сто лет.

– Лошади столько не живут, – возразил маркиз.

– У меня есть доказательства, – ответил лекарь.

По вторникам он обретался в госпитале Любви Господней, врачуя прокаженных, которые страдали от иных хворей. Абренунцио был выдающимся учеником Хуана Мендеса Нието, другого португальского еврея, который эмигрировал на Карибы, спасаясь от преследований в Испании; он унаследовал дурную репутацию своего учителя из-за увлечения некромантией и злого языка, но никто не подвергал сомнению его образованность. Он беспрестанно вступал в жестокие схватки с другими врачами, которые не могли простить ему невероятные успехи и пристрастие к нетрадиционным методам. Он изобрел пилюлю, которую следовало принимать раз в год; она укрепляла здоровье и продлевала жизнь, но при этом вызывала такое буйное умопомешательство в течение первых трех дней после приема, что только сам Абренуцио и осмеливался ее глотать.

Одно время он играл своим пациентам на арфе мелодии, специально сочиненные в качестве снотворного. Он никогда не оперировал, поскольку считал хирургию низменным ремеслом, пригодным лишь для шарлатанов и цирюльников, и обладал жутким даром предсказывать больным день и час их смерти. Как добрая, так и злая молва, сопровождавшие Абренунцио, опирались на одно и то же обстоятельство: говорили, что когда-то он оживил мертвеца, и никто пока не опроверг эти слухи.

Несмотря на свой обширный опыт, Абренунцио проявил сочувствие к зараженному бешенством.

– Человеческое тело создано не для того, чтобы страдать в то время, что отпущено ему для жизни, – сказал он. Маркиз внимательно выслушал его многословные и цветистые рассуждения и заговорил лишь после того, как красноречие доктора иссякло.

– Чем можно помочь несчастному? – спросил он.

– Убейте его, – сказал Абренунцио.

Маркиз в ужасе уставился на него.

– По крайней мере, именно так следовало бы поступить доброму христианину, – безмятежно продолжал лекарь. – А добрых христиан гораздо больше, чем вы думаете, сеньор, не извольте сомневаться.

Под христианами он имел в виду бедняков всех оттенков кожи, населявших городские трущобы и сельскую местность, которые решались дать яду своим родным, страдающим водобоязнью, чтобы избавить их от мучительной смерти. В конце предыдущего столетия целая семья отравилась супом, потому что ни у кого не хватило духа отправить на тот свет пятилетнего мальчика одного.

– Людям кажется, что врачи ни о чем не подозревают, – заключил Абренунцио. – Это заблуждение, но у нас нет морального права доносить на них. Ведь мы сами делаем то, чему вы недавно стали свидетелем, – отправляем умирающих к Святому Хуберту и привязываем их к колонне, чтобы продлить и усилить их страдания.

– Разве нет другого средства? – спросил маркиз.

– После первой вспышки бешенства не поможет ничто, – сказал Абренунцио. Он упомянул несколько легкомысленных трактатов, где предлагалось лечить бешенство печеночным мхом, киноварью, мускусом, ртутным серебром и anagallis flore purpureo.

– Полная чушь, – заявил он. – Просто одни заражаются бешенством, а другие нет, и последнее проще всего списать на лекарства.

Он в упор посмотрел на маркиза, желая убедиться, что тот не спит, и спросил:

– Почему вас так волнует этот вопрос?

– Мне жаль больных, – солгал маркиз.

Он уставился в окошко, глядя на сонное море, утомленное пополуденной скукой, и с горечью отметил, что ласточки вернулись. По-прежнему царило безветрие. Стайка детей швыряла камни в пеликана, который забрел на глинистый пляж. Маркиз следил за полетом пернатого беглеца, пока тот не скрылся за сверкающими куполами городакрепости.

Карета въехала в городские стены через ворота Медиа Луна, и Абренунцио показал кучеру путь, что вел через оживленный ремесленный квартал к его жилищу. Попасть туда оказалось непростым делом. Нептуно уже минуло семьдесят, к тому же он не отличался решительностью и был близорук, да и привык, что лошадь сама находит дорогу в окрестностях, знакомых ей гораздо лучше, чем вознице. Когда они, наконец, отыскали дом лекаря, Абренунцио попрощался строкой из Горация.

– К сожалению, я совсем не знаю латыни, – извинился маркиз.

– В этом нет ни малейшей нужды! – ответил Абренунцио – разумеется, также полатински.

Маркиз был так потрясен, что, едва вернувшись домой, совершил самый необычный поступок в своей жизни. Он велел Нептуно забрать дохлую лошадь с холма Сан Лазаро и похоронить ее в освященной земле, а на следующее утро послал Абренунцио лучшего скакуна из своей конюшни.

После недолговечного облегчения, подаренного сурьмой, Бернарда делала не менее трех лекарственных клизм в день, чтобы погасить пожар в своей утробе, и принимала по шесть горячих ванн с ароматным мылом, чтобы успокоить нервы. В ней уже ничего не осталось от прежней Бернарды, какой она была до замужества, – от женщины, которая планировала торговые авантюры, а потом осуществляла их с уверенностью прорицателя и неизменным успехом, пока в один злополучный день встреча с Иудой Искариотом не погрузила ее в пучину бед.

Она увидела его в первый раз на ярмарке, в загоне для боя быков; он голыми руками боролся со свирепым зверем, почти нагой и совсем безоружный. Он был так красив и отважен, что Бернарда никак не могла выбросить его из головы. Несколько дней спустя судьба опять свела их. Он плясал кумбию на карнавале, куда Бернарда явилась в маске и нищенских лохмотьях. Ее сопровождали рабыни, разодетые как маркизы и увешанные драгоценными ожерельями, браслетами и сережками. Иуду окружало кольцо зрителей; он танцевал с любой женщиной, готовой платить. Властям приходилось то и дело наводить порядок, чтобы усмирить его беснующихся поклонниц. Бернарда спросила, сколько он стоит.

Иуда ответил, не прерывая танца:

– Полреала.

Бернарда сняла маску.

– Я хочу знать, сколько денег нужно, чтобы купить тебя со всеми потрохами.

Иуда увидел, что под маской скрывалась отнюдь не нищенка.

Он бросил партнершу, подошел к Бернарде походкой заправского юнги и назвал свою цену:

– Пятьсот золотых песо.

Она смерила его придирчивым взглядом оценщика. Огромный рост, шоколадная кожа, мускулистый торс, узкие бедра, изящные ноги. Красивые кисти рук выдавали род его занятий.

– В тебе два метра росту, – прикинула Бернарда.

– И три сантиметра, – уточнил Иуда.

Бернарда заставила его наклонить голову, чтобы осмотреть зубы. От запаха его подмышек, резкого, как нашатырь, у нее закружилась голова. Все зубы были на месте, ровные и здоровые.

– Твой хозяин, должно быть, спятил. За эти деньги можно купить лошадь, – сказала она.

– Я вольный человек и продаю себя сам, – ответил Иуда и добавил с выражением: – Сеньора.

– Маркиза, – поправила она.

Он отвесил грациозный поклон, от которого у Бернарды перехватило дыхание, и она отсчитала ему половину запрошенной суммы – по ее выражению, «просто за удовольствие его видеть». В качестве ответной любезности она проявляла уважение к его статусу вольнонаемника и не возражала против схваток с цирковым быком. Она отвела ему комнату по соседству с собственными покоями. Прежде там жил главный конюх. В первую же ночь она не стала запирать дверь и легла спать голой, в полной уверенности, что Иуда явится без приглашения. Однако ждать его пришлось целых две недели, и все эти ночи она провела без сна из-за огня, пожиравшего ее изнутри.

Дело было в том, что к Иуде вернулась рабская осторожность, когда он узнал, кто такая Бернарда и увидел ее поместье. Но едва она оставила надежды, вновь надела ночную сорочку и закрыла дверь на засов, как он влез к ней через окно. Бернарда проснулась от едкого запаха его пота, наполнившего спальню. Она услышала тяжелое дыхание Минотавра, ищущего ее в темноте, ощутила знойный жар его тела, когда он прижал ее к постели; хищные руки нащупали ворот ее сорочки и разорвали до пояса, хриплый голос приговаривал: «Шлюха, шлюха». В ту ночь Бернарда поняла, что хочет заниматься только этим до конца своей жизни.

Она была без ума от своего любовника. По вечерам они ходили на танцы в городские трущобы – Иуда в обличье джентльмена, в сюртуке и круглой шляпе, которую Бернарда купила, чтобы порадовать его. Сама она поначалу сменила множество маскарадных костюмов, но потом перестала скрывать свое лицо. Она осыпала его золотыми цепочками, кольцами и браслетами, украшала бриллиантами его зубы. Узнав, что он спит с каждой встречной, Бернарда чуть не умерла, но потом смирилась и с тех пор довольствовалась тем, что оставалось на ее долю. Примерно тогда Доминга де Адвиенто и застала их; она зашла в спальню Бернарды во время сиесты, думая, что хозяйка на сахарной плантации, и увидела обнаженную пару, сплетшуюся на полу в любовном объятии. Рабыня так и застыла в дверях – скорее от смущения, чем от неожиданности.

– Что стоишь, как живой мертвец? – крикнула Бернарда. – Убирайся или ложись к нам.

Доминга де Адвиенто удалилась, громко хлопнув дверью. Для Бернарды это прозвучало, как пощечина. Вечером она вызвала рабыню к себе и пригрозила самыми страшными карами, если та начнет болтать.

– Не волнуйся, белая госпожа, – сказала служанка. – Я подчинюсь любым твоим запретам. – Потом она добавила: – Жаль, что ты не можешь запретить мне думать.

Если маркиз и знал о происходящем, то очень хорошо это скрывал. В конце концов, единственным звеном, которое связывало его с женой, была Сиерва Мария, да и ту он не считал за своего ребенка. Бернарда же и вовсе не думала о девочке. Она так далеко прогнала все мысли о дочери, что однажды, вернувшись домой после длительного пребывания на сахарной плантации, попросту не узнала ее – настолько та выросла и изменилась. Бернарда подозвала девочку, осмотрела ее и задала несколько вопросов о том, как ей живется, но не услышала ни единого слова в ответ.

– Вся в папашу, – сказала она. – Выродок.

Их отношения ничуть не изменились и в тот день, когда маркиз вернулся из госпиталя Амор-де-Диос и сообщил Бернарде, что намерен отобрать у нее бразды правления и твердой рукой навести в доме порядок. В его поспешности сквозило такое исступление, что Бернарда не нашлась с ответом.

Первым делом он переселил девочку в спальню, которая некогда принадлежала ее бабушке-маркизе, а потом и самой Сиерве Марии, пока Бернарда не отправила ее к рабыням. Под слоем пыли осталась нетронутой былая роскошь: императорских размеров кровать, которую слуги, ослепленные блеском медной рамы, считали золотой; москитный полог из свадебной фаты, богатая отделка позументом, алебастровый умывальник и бесчисленные флаконы с духами и притираниями, выстроенные в боевом порядке на туалетном столике; ночной горшок, фарфоровые плевательница и блевательница – целый иллюзорный мир. Старуха, скрюченная ревматизмом, намечтала его для дочери, которой у нее никогда не было, и внучки, которую она так никогда и не увидела.

Пока служанки восстанавливали комнату из руин, маркиз продолжал насаждать свою власть. Он разогнал рабов, дремавших в тени галереи, и пригрозил побоями и тюрьмой всем, кто впредь посмеет облегчаться по углам или проникать в запертые комнаты и резаться там в карты. Эти указы не были новостью. Им следовали с куда большим рвением в давние времена, когда Бернарда отдавала распоряжения, Доминга де Адвиенто выполняла их, а маркиз не без удовольствия публично объявлял: «В этом доме я не приказываю, а подчиняюсь». Но Бернарду поглотили зыбучие холмы какао-порошка, Доминга де Адвиенто умерла, и рабы вновь прокрались в дом, действуя с великой осторожностью: сначала женщины привели детей, чтобы те помогали по мелочам, потом появились мужчины, оставшиеся без работы и привлеченные прохладой коридоров.

Ужаснувшись размерам упадка, Бернарда отправила слуг просить подаяния, чтобы те могли хоть как-то прокормиться.

Во время одного из своих приступов она хотела было дать им всем вольную, оставив только двух-трех горничных, но маркиз воспротивился, приведя своеобразный довод:

– Если им суждено погибнуть от голода, то пусть лучше умирают здесь, а не среди чужих людей.

Когда Сиерву Марию укусила бешеная собака, маркиз не ограничился простыми решениями.

Он наделил особыми полномочиями слугу, который, судя по всему, пользовался наибольшим авторитетом и внушал доверие, и дал ему такие суровые инструкции, что даже Бернарда пришла в замешательство. После наступления темноты, когда в доме впервые со дня смерти Доминги де Адвиенто воцарился порядок, он нашел Сиерву Марию в невольничьей хижине вместе с полудюжиной молодых негритянок, которые спали в гамаках, подвешенных вдоль и поперек на разной высоте. Маркиз разбудил их всех, чтобы известить о новых правилах.

– Отныне девочка живет в доме, – сказал он. – И да будет известно всем в этом королевстве: у нее только одна семья, и эта семья белая.

Он попытался отнести дочь в спальню на руках. Девочка отбивалась, и ему пришлось внушить ей, что слово мужчины – закон. Когда оба наконец оказались в бабкиных покоях, маркиз стянул с Сиервы Марии холщовую рубаху и облачил ее в ночную сорочку, но не добился от нее ни слова. Бернарда издали наблюдала, как муж сражается с пуговицами, которые никак не проходили сквозь тугие петли новой сорочки.

Девочка стояла перед ним с безучастным выражением лица.

– Почему бы вам с ней не пожениться? – не выдержала Бернарда. Маркиз не обратил на нее внимания, и она добавила:

– Сплошная выгода – наплодите креольских маркизиков с куриными лапами и продадите их в цирк.

Бернарда тоже изменилась. Ее издевательский хохот звучал по-прежнему, но из взгляда ушла былая горечь, а в глубокой бездне равнодушия появился осадок жалости, которую маркиз так и не заметил.

Услышав, что жена ушла, он сказал девочке:

– Она – потаскуха.

Ему показалось, что в ее глазах мелькнула искра интереса.

– Ты понимаешь, что это значит? – спросил он, с нетерпением ожидая ответа, но Сиерва Мария не оказала ему такой чести. Она позволила уложить себя в постель, покорно опустила голову на пуховые подушки и не возражала, когда он накрыл ее до колен тонкой льняной простыней, пропитанной ароматом кедрового сундука, но так и не удостоила его ни единым взглядом. Маркиз почувствовал угрызения совести.

– Ты молишься перед сном?

Девочка даже не взглянула в его сторону. Она привыкла спать в гамаке, поэтому скорчилась в позе эмбриона и заснула, не пожелав отцу спокойной ночи. Маркиз с великим тщанием задернул москитный полог, чтобы летучие мыши не высосали кровь девочки, пока она спит. Было почти десять вечера, и хор умалишенных звучал невыносимо громко в доме, опустевшем после изгнания рабов.

Маркиз выпустил мастифов. Те с пыхтением бросились к бабкиной спальне и, скуля, обнюхали дверные щели.

Маркиз почесал их за ухом кончиками пальцев и сообщил добрую весть:

– Это Сиерва, теперь она будет жить с нами.

Его сон был недолог и прерывист, потому что сумасшедшие распевали до двух часов ночи. Проснувшись с петухами, он первым делом пошел проведать Сиерву Марию, но в спальне ее не оказалось. Он нашел ее в хижине, где жили рабыни.

Та, что спала рядом с девочкой, проснулась и в испуге закричала, не дожидаясь, пока маркиз заговорит:

– Она сама пришла, сеньор! Я даже не заметила ее.

Маркиз знал, что это правда. Он спросил, кто был с Сиервой Марией, когда ее укусила собака. Единственная среди рабынь мулатка по имени Каридад дель Кобре выступила вперед, дрожа от страха.

Успокоив ее, маркиз сказал:

– Заботься о ней, как это делала Доминга де Адвиенто.

Он объяснил служанке, что от нее требуется, велев ни на секунду не спускать с девочки глаз и обращаться с ней по-доброму, но не баловать. Сиерве Марии строгонастрого запрещалось выходить за терновую изгородь, которой маркиз намеревался отделить невольничий двор от остального поместья. Каждое утро после пробуждения девочки и по вечерам, когда она ложилась спать, рабыне следовало предоставлять ему полный отчет, не дожидаясь особых распоряжений.

– Будь осторожна в своих намерениях и поступках, – сказал маркиз напоследок. – Ты несешь полную ответственность за то, чтобы мои приказы выполнялись должным образом.

В семь утра, заперев собак в клетках, маркиз отправился к Абренунцио. Доктор сам открыл ему, поскольку у него не было ни рабов, ни слуг. Маркиз начал с упрека самому себе.

– Неподходящий час для визита, – сказал он.

Лекарь, исполненный признательности за лошадь, полученную в дар от маркиза, принял его с распростертыми объятиями. Он провел гостя через двор к полуразвалившейся кузнице, от которой остались только стены да обветшавший плавильный горн. Ладный гнедой двухлетка не находил себе покоя на новом месте.

Абренунцио ласково похлопал животное по щеке, нашептывая ему в ухо пустые обещания на латыни.

Маркиз сообщил ему, что мертвого коня похоронили в бывшем саду госпиталя Амор-де-Диос, который освятили и отдали под кладбище для богачей во время эпидемии холеры. Доктор поблагодарил его за чрезмерную доброту. Во время беседы он обратил внимание, что маркиз держится поодаль от лошади, и тот признался, что никогда не решался ездить верхом.

– Я боюсь лошадей не меньше, чем куриц, – сказал он.

– Очень жаль, ведь недостаток общения с лошадьми тормозит развитие человечества,

– изрек Абренунцио. – Преодолев этот барьер, мы сумели бы вывести кентавра!

Внутреннее убранство дома, залитого светом из двух окон, выходящих на океан, несло на себе печать излишне утонченного вкуса, свойственного убежденным холостякам.

Воздух был пропитан мятным ароматом, что внушало веру в силу медицины. Рядом с опрятным письменным столом высился стеклянный шкаф с фарфоровыми сосудами, снабженными латинскими подписями. Сосланная на покой целебная арфа, покрытая золотой пылью, ютилась в углу. Однако главной достопримечательностью были книги, большей частью на латыни, с изукрашенными корешками. Они стояли за стеклянными дверцами, пылились на открытых полках, лежали аккуратными стопками на полу, и лекарь передвигался по узким бумажным ущельям с изяществом носорога в розовом саду.

Обилие фолиантов изумило маркиза.

– Должно быть, в этой комнате собрана вся мудрость мира, – сказал он.

– От книг никакого прока, – весело сказал Абренунцио. – Только жизнь научила меня лечить увечья, которые наносят своими снадобьями другие лекари.

Он согнал кошку, спавшую в большом хозяйском кресле, и усадил в него маркиза, затем угостил его травяным отваром, приготовленным на алхимической горелке, и принялся рассказывать о своем врачебном опыте, пока ему не показалось, что собеседник утратил интерес. Действительно, маркиз внезапно встал и подошел к окну, глядя на бурное море. Наконец он нашел в себе силы, чтобы заговорить, так и не повернувшись к лекарю.

– Доктор…

– М-м-м? – отозвался Абренунцио. Он не ожидал, что маркиз подаст голос.

– Полагаясь на святость врачебной тайны, сообщаю вам по секрету: люди говорят правду, – торжественно произнес маркиз. – Мою дочь тоже укусила бешеная собака.

Он взглянул на врача и не увидел на его лице ни тени изумления.

– Я знаю, – сказал Абренунцио. – Полагаю, потому вы и явились сюда в столь ранний час.

– Верно, – подтвердил маркиз и повторил вопрос, который задал вчера о больном из госпиталя Амор-де-Диос: – Что можно сделать?

Абренунцио не стал напоминать ему о своем жестоком совете; вместо этого он спросил разрешения осмотреть Сиерву Марию. Именно этого и хотел маркиз, так что они в полном согласии проследовали к карете, что ждала их у порога.

Дома маркиз застал Бернарду перед туалетным столиком. Она укладывала волосы, словно ее прическа кому-то была небезразлична, с кокетством тех давних лет, когда они в первый раз занимались любовью. Он давно стер это воспоминание из своей памяти.

Воздух в комнате был напоен весенним ароматом душистого мыла.

Увидев отражение мужа в зеркале, Бернарда сказала:

– Разве мы богачи, чтобы раздавать лошадей направо и налево?

В ее голосе не было прежней едкости. Маркиз уклонился от ответа.

Он поднял с неубранной постели домашнюю тунику, швырнул ее в Бернарду и без всякого сочувствия приказал:

– Оденься, к нам пришел врач.

– Сохрани меня Господь, – сказала Бернарда.

– Да не к тебе, хотя не помешало бы. Он осмотрит девочку.

– Ей это не поможет, – заявила Бернарда, – либо она умрет, либо выживет, третьего не дано. – Но затем любопытство одержало над ней верх:

– Кто это?

– Абренунцио, – ответил маркиз.

Бернарда пришла в ужас. Она предпочла бы умереть сию же минуту, голая и в одиночестве, чем доверить свою честь алчному еврею. Абренунцио состоял лекарем при ее родителях, но те отказались от его услуг, так как он разглашал диагнозы своих пациентов в угоду врачебному тщеславию. Маркиз стоял на своем.

– Ты ее мать, как бы тебе, а уж тем более мне ни хотелось забыть об этом, – сказал он. – Заклинаю твоим священным правом – дай согласие на осмотр.

– Делай, что тебе заблагорассудится, – ответила Бернарда. – Мне все равно конец.

Вопреки ожиданиям девочка послушно позволила тщательно обследовать свое тело, проявив к врачу не больше интереса, чем к заводной игрушке.

– Доктора видят руками, – сказал ей Абренунцио.

Это позабавило девочку, и она впервые улыбнулась ему.

Наружность Сиервы Марии откровенно свидетельствовала о добром здоровье:

несмотря на отсутствующий вид, она была пропорционально сложена, вся покрыта почти невидимым золотистым пушком и демонстрировала первые признаки грядущего цветения. Зубы ее отличались безупречностью, глаза смотрели ясным взглядом, ноги не дрожали, а руки были проворны, и каждая прядь волос сулила долгую жизнь. Она отвечала на вопросы лекаря доброжелательно и с большой уверенностью; надо было очень хорошо ее знать, чтобы понять – в ее словах не было ни капли правды. Девочка насторожилась лишь тогда, когда врач обнаружил крохотный шрам на ее лодыжке.

Абренунцио доказал свою проницательность, спросив:

– Ты упала?

Девочка утвердительно кивнула, даже не моргнув:

– Да, с качелей.

Доктор принялся беседовать сам с собой на латыни.

– Говорите по-испански, – запротестовал маркиз.

– Я сейчас разговариваю не с вами, – сказал Абренунцио. – Я думаю на вульгарной латыни.

Сиерву Марию развлекали уловки Абренунцио, пока он не прижал ухо к ее груди.

Сердце ее забилось в тревоге, а на вмиг побледневшей коже проступил ледяной пот, источавший слабый запах лука.

Закончив, доктор ласково похлопал ее по щеке:

– Ты очень храбрая.

Оставшись наедине с маркизом, он сообщил ему, что девочка знает: собака была бешеная. Маркиз не понял его.

– Она солгала вам во всем, кроме этого, – возразил он.

– Ее сердце рассказало мне правду, сеньор, – ответил лекарь. – Оно прыгало, как лягушонок в клетке.

Маркиз остановился мыслью на изобретательности, которую проявляла его дочь, сочиняя удивительные небылицы, при этом он ощутил скорее родительскую гордость, чем неудовольствие.

– Быть может, она станет поэтом, – сказал он.

Абренунцио не считал, что склонность ко лжи свидетельствует о творческой одаренности.

– Чем прозрачнее слог, тем очевиднее поэтический дар.

Единственной загадкой для него был луковый дух, исходивший от пота Сиервы Марии. Поскольку доктор не слыхал о какой-либо связи между этим запахом и водобоязнью, то отказался считать его симптомом. Позже Каридад дель Кобре призналась маркизу, что Сиерва Мария тайно доверилась врачебному искусству черных рабов, а те дали ей пожевать пасты манаху и посадили голышом в погреб, где хранился лук, чтобы снять порчу, наведенную собакой.

Абренунцио говорил о бешенстве без малейших прикрас.

– Чем глубже укус и чем ближе он к мозгу, тем раньше и опаснее первый припадок, – сказал он, потом поведал об одном из своих пациентов, который умер спустя пять лет после заражения, хотя, возможно, подцепил перед тем сопутствующую инфекцию, оставшуюся незамеченной. То, что рана стремительно зажила, ни о чем не говорило:

спустя неопределенное время рубец может снова воспалиться, разойтись и начать гноиться. Агония так ужасна, что даже смерть предпочтительнее. В рамках закона оставалось лишь одно – обратиться в госпиталь Амор-де-Диос, там имелся сенегалец, обученный усмирять еретиков и буйнопомешанных. В ином случае маркизу придется самому взвалить на себя ужасное бремя и привязывать девочку к кровати, пока она не умрет.

– За всю долгую историю человечества не выжил ни один больной бешенством, – сказал он в заключение.

Маркиз решил, что готов нести свой крест, каким бы тяжким он не оказался. Девочка умрет дома. Доктор одарил его взглядом, в котором было больше сочувствия, нежели уважения.

– От вас, сеньор, я не ожидал меньшего благородства, – сказал он. – Не сомневаюсь, что ваш дух выдержит все испытания.

Он вновь повторил, что прогноз не внушает опасений: укус находится далеко от области наибольшего риска, к тому же никто не помнил, чтобы из раны шла кровь.

Вероятнее всего, Сиерва Мария не заразится.

– И как же нам быть? – спросил маркиз.

– Развлекайте ее музыкой, наполните дом цветами и пением птиц, ходите с ней к океану смотреть на закат солнца, пробуйте все, что может сделать ее счастливой. – В знак прощания Абренунцио взмахнул шляпой и изрек очередную латинскую фразу. На этот раз он любезно перевел ее маркизу:

– Где не справится счастье, там медицина бессильна.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Никто не знал, почему маркиз так опустился и зачем он жил в столь неблагополучном браке, тогда как самым очевидным уделом для него было мирное вдовство. Он мог бы выбрать себе любую судьбу, такие привилегии давала ему безграничная власть отца – первого маркиза, рыцаря Ордена Сантьяго, безжалостного работорговца и свирепого надсмотрщика, которого король осыпал почестями и наградами, закрывая глаза на все его преступления.

Игнасио, единственный его наследник, не подавал никаких надежд. Он рос, проявляя несомненные признаки умственной отсталости, оставался неграмотным до самого совершеннолетия и никого не любил. Впервые он проявил интерес к жизни в двадцать лет, когда принялся ухаживать за одной из пациенток приюта для умалишенных »Божественная пастушка», чьи песни и вопли служили ему все детство колыбельными, и собрался было на ней жениться. Ее звали Дульче Оливия. Единственное дитя в семье королевского шорника, она была вынуждена освоить искусство изготовления седел, чтобы почти двухсотлетняя традиция не умерла вместе с ней. Именно посвящением в мужское ремесло и объясняли ее умопомешательство, которое приняло такие масштабы, что стоило немалого труда отучить ее поедать собственные нечистоты. За исключением этого обстоятельства она составила бы отличную пару слабоумному креольскому маркизу.

Дульче Оливия обладала проницательностью и сильным характером, уличить ее в безумии было нелегко. Увидев девушку в первый раз, юный Игнасио уже без труда выделял ее из шумной толпы безумных женщин, теснящихся на террасе; с того самого дня они общались знаками. Дульче Оливия, искусная в складывании бумажных фигур, отправляла ему послания в виде птичек. Он научился читать и писать, чтобы отвечать ей, и это положило начало закономерной страсти, к которой, однако, никто не желал отнестись с пониманием. Придя в ярость, старый маркиз потребовал, чтобы сын публично опроверг все слухи.

– Это правда, – сказал Игнасио. – Более того, она позволила мне просить ее руки.

В ответ на довод, что его избранница умалишенная, он заявил:

– Сумасшедшие вполне разумны, если принять ход их мыслей.

Властью господина и повелителя, которой Игнасио не смел прекословить, отец сослал юношу в свое сельское поместье. Изгнание обернулось для молодого маркиза сущей пыткой – он до смерти боялся любых тварей, кроме цыплят. В деревне, однако, он впервые увидел живого цыпленка вблизи, увеличил его в своем воображении до размеров коровы и понял, что перед ним самый кошмарный из монстров, когда-либо порожденных землей и морем. Игнасио покрывался ледяным потом во мраке ночи и просыпался на заре от удушья, в такой ужас приводила его призрачная тишина окрестных пастбищ. Больше всего маркиза пугало присутствие охотничьего мастифа с немигающим взглядом, который охранял его спальню. Как-то он сказал: «Я живу в страхе перед самой жизнью». В ссылке он и приобрел мрачную наружность, осторожные повадки, задумчивость, томные манеры, медленную речь и склонность к мистицизму, которые, казалось, обрекали его на существование в монастырской келье.

Когда первый год изгнания подходил к концу, Игнасио проснулся от шума, подобного гулу наводнения: все животные, какие только были в поместье, покинули свои стойла и в полном молчании шествовали по полям, залитым светом полной луны. Без единого звука, топча все, что преграждало им путь, звери шли через пастбища и заросли сахарного тростника, пересекали бурные реки и топкие болота. Исход возглавляли стада рогатого скота, рабочие и верховые лошади, за ними следовали свиньи, овцы и домашняя птица, вытянувшись в зловещую цепочку, которая растворялась в ночи. Исчезли даже летающие пернатые, включая голубей. Один только мастиф остался на своем посту перед хозяйской спальней. Так началась почти человеческая дружба между собакой и маркизом, которую тот поддерживал и с многочисленными преемниками первого пса.

Вне себя от ужаса, который внушали ему опустевшие владения, Игнасио-младший отрекся от своей любви и подчинился отцовской воле. Старик, однако, не удовольствовался этим жертвоприношением и потребовал отдельным пунктом в своем завещании, чтобы сын сочетался браком с наследницей испанского гранда. Так, после пышной свадьбы, маркиз оказался женатым на донье Олайе де Мендоса, женщине редкой красоты и разнообразных талантов, чью девственность он оставил нетронутой, отказав ей даже в счастье материнства.

В целом же он остался тем, кем был с самого рождения:

никчемным холостяком.

Донья Олайя де Мендоса вывела его в свет. Супруги посещали торжественную мессу, скорее, чтобы показаться на людях, чем из благочестия, – донья Олайя в сборчатых юбках, роскошных палантинах и накрахмаленной кружевной мантилье кастильской дворянки, окруженная рабынями, разряженными в золото и шелка. Вместо домашних туфель, которые надевали в церковь даже самые привередливые из местных дам, она щеголяла высокими сапожками кордовской кожи, шитыми жемчугом. В отличие от прочих благородных сеньоров, хранивших верность старомодным парикам и изумрудным пуговицам, маркиз появлялся на публике в одежде из хлопка и мягком берете. Впрочем, светские мероприятия всегда были ему в тягость, ибо он так и не поборол в себе страх перед общественной жизнью.

В родной Сеговии донья Олайя училась у самого Доменико Скарлатти; почетным итогом занятий стала грамота, дающая ей право преподавать музыку и пение в школах и монастырях. Она привезла с собой из Испании разобранный на части клавикорд, который сама собрала, а также различные струнные инструменты, на которых играла с великим мастерством и столь же виртуозно обучала этому искусству других. Донья Олайя составила ансамбль из послушниц, и вместе они посвящали вечера в маркизовом доме новым мелодиям из Италии, Франции и Испании, а люди говорили, что их вдохновляет Божья благодать.

Маркиз производил впечатление человека, непригодного к музицированию; по французскому выражению, у него были руки художника и слух артиллериста. Но с того дня, как инструменты покинули свои футляры, он проявлял интерес к итальянской лютне

– теорбе, привлеченный затейливой двойной шейкой, длинным грифом, обилием струн и чистотой тона. Донья Олайя постановила, что научит его играть не хуже, чем она сама, и с тех пор супруги проводили каждое утро под сенью фруктовых деревьев, шаг за шагом преодолевая упражнения, – она с любовью и терпением, маркиз с упорством каменотеса, пока скорбный мадригал не поддался, наконец, их настойчивости.

Музыка оказала такое благотворное влияние на их брак, что донья Олайя осмелилась предпринять решительный шаг и восполнить главное упущение. Однажды ночью, когда снаружи бушевала гроза, она вторглась в спальню своего девственного мужа, охваченная страхом, возможно, притворным.

– Мне принадлежит половина этой постели, – заявила она, – и я пришла, чтобы предъявить свои права.

Маркиз держал оборону, но донья Олайя, убежденная, что сумеет переубедить его не мытьем, так катаньем, не отступала. Увы, жизнь не отпустила им достаточный срок.

Девятого ноября, когда они играли дуэтом под апельсиновым деревом, радуясь свежести воздуха и высокому, безоблачному небу, сверкнула ослепительная вспышка, земля под ногами дрогнула, и донья Олайя упала замертво, пораженная молнией.

Перепуганный город объяснял трагедию излиянием божественного гнева, вызванного каким-то непростительным грехом. Маркиз устроил королевские похороны, на которых впервые появился в черной тафте, с лицом, залитым восковой бледностью.

Таким его и видели впредь. Вернувшись с кладбища, он был поражен: на апельсиновые деревья в саду снеговым облаком опустилась целая стая бумажных птичек. Поймав одну, он развернул ее и прочел: «Молния – моих рук дело».

Прежде чем миновали девять дней траура, маркиз пожертвовал Церкви земли, которые составляли блистательную основу его наследства: ранчо в Момпоксе, еще одно в Айяпеле и две тысячи гектаров земли в Махатесе, всего в двух лигах от города, а также несколько табунов верховых и выставочных лошадей, ферму и лучшую сахарную плантацию на карибском побережье. Слухи о его баснословном богатстве возникли благодаря огромным земельным владениям, чьи умозрительные границы терялись за топями Ла Гуарипы и долинами Ла Пурецы, с другой стороны простираясь до мангровых болот Урабы. Маркиз оставил за собой одно лишь фамильное поместье, урезав штат прислуги до нескольких человек, да сахарную плантацию в Махатесе. Управление домом он поручил Доминге де Адвиенто. Старик Нептуно сохранил место кучера, пожалованное ему еще прежним хозяином; маркиз доверил его заботам то немногое, что осталось от господских конюшен.

Впервые оказавшись в одиночестве в мрачном особняке своих предков, маркиз не мог спать в темноте из-за врожденного страха, присущего креольской знати: он боялся, что рабы прикончат его в собственной постели. Он просыпался в испуге, чувствуя на себе взгляд воспаленных глаз, и гадал, от сего ли мира их обладатель.

На цыпочках подкравшись к двери, маркиз рывком открывал ее и заставал врасплох слугу, шпионившего за ним сквозь замочную скважину. Он слышал, как негры, голые и умащенные кокосовым маслом, чтобы легче было вывернуться при поимке, тигриными скачками скользят по коридорам. Обуреваемый множеством разнообразных страхов, он приказал, чтобы лампы горели до рассвета, выдворил рабов, которые мало-помалу заселяли пустующие комнаты, и завел первых мастифов, обученных боевому искусству.

Парадный вход заперли, французскую мебель, обитую пропахшим сыростью бархатом, убрали с глаз долой, гобелены, фарфор и шедевры часового искусства продали, а в разоренных спальнях повесили веревочные гамаки, чтобы спасаться от жары. Маркиз не посетил больше ни одной мессы, он не давал обетов отшельничества, не помогал нести святой покров во время процессий, не чтил праздники и не соблюдал постов, однако исправно платил церковную десятину. Найдя убежище в гамаке, жаркой августовской порой он укрывался в спальне, а в остальном неизменно предавался сиесте в тени апельсиновой рощи. Сумасшедшие швырялись в него кухонными отбросами и осыпали ласковыми непристойностями, но когда власти любезно предложили маркизу переселить дом скорби в другое место, он отказался из благодарности к его обитательницам.

Дульче Оливия была сломлена отпором мужчины, которого она так долго добивалась, и нашла утешение в ностальгии по прошлому, которого никогда не было. При любой возможности она убегала из лечебницы «Божественная пастушка» сквозь бреши в живой изгороди. Ей удалось усмирить мастифов и приручить их силой своей целомудренной любви; с тех пор она проводила все часы, отведенные для сна, обихаживая дом, который ей не принадлежал, подметая полы веником из сладкого базилика на счастье и развешивая гирлянды чеснока в спальнях, чтобы отвадить комаров. Доминга де Адвиенто, ничего не оставлявшая на волю случая, так и умерла, не узнав, почему коридоры на заре были чище, чем накануне вечером, а вещи, собственноручно расставленные ею по местам, на следующее утро стояли по-другому. Маркиз не вдовел еще и года, когда в первый раз застал Дульче Оливию на кухне, где она драила кастрюли и сковородки, по ее мнению, плохо вычищенные рабынями.

– Не думал, что ты так далеко зайдешь, – сказал он.

– Это потому что ты все то же ничтожество, каким всегда был, – ответила она.

Так они возобновили запретную дружбу, которая, по крайней мере, однажды походила на любовь. Они беседовали ночами напролет, не питая ни иллюзий, ни враждебности, как пожилые супруги, погрязшие в рутине. Оба думали, что это счастье, а может, и были счастливы, пока кто-то из них не сказал лишнего или, наоборот, не промолчал, где не надо, и ночь обернулась битвой вандалов, которая повергла мастифов в смятение.

Маркиз признался подруге, что его презрение к мирским благам и перемены в образе жизни – следствие не набожности, а страха, вызванного внезапной утратой веры, которую он пережил, увидев обугленное молнией тело жены. Дульче Оливия предложила ему утешение, обещав покорно служить на кухне и в постели, но маркиз не поддавался.

– Я никогда больше не женюсь, – поклялся он.

Тем не менее, не прошло и года, как он тайно обвенчался с Бернардой Кабрерой, дочерью одного из бывших отцовских надсмотрщиков, который сколотил состояние на привозных товарах. Они повстречались, когда отец Бернарды послал ее в господский дом с соленой селедкой и черными маслинами, к которым питала слабость донья Олайя; когда та умерла, Бернарда продолжала носить их маркизу. Однажды вечером она обнаружила его в гамаке, среди фруктовых деревьев, и прочитала судьбу, начертанную на его левой ладони. Маркиза так впечатлила точность ее рассказа, что с того дня он всегда посылал за ней в часы сиесты, даже если не собирался ничего покупать. Так прошло два месяца, но маркиз не предпринимал никаких дальнейших шагов, и тогда Бернарда взяла дело в свои руки. Она прыгнула в гамак, оседлала маркиза, заткнула ему рот подолом его же джеллабы и довела до полного изнеможения, а потом вернула к жизни с таким пылом и сноровкой, каких он и представить себе не мог, пожиная скудные радости одинокой любви, и лишила невинности самым бесславным образом. Ему было пятьдесят два, ей двадцать три, но возраст был самым безобидным различием между ними.

Они продолжали свои торопливые, безлюбые упражнения во время сиесты, в библейской тени апельсиновых деревьев. Сумасшедшие поощряли их со своих террас, распевая неприличные песни и приветствуя триумфы любовников бурными овациями.

Прежде, чем маркиз успел осознать, какая опасность его подстерегает, Бернарда вывела его из оцепенения, сообщив, что уже два месяца как беременна, и напомнила, что она не какая-то там негритянка, а дочь хитроумного индейца и белой женщины из Кастилии, и лишь игла законного брака может залатать ее девичью честь. Маркиз не подпускал ее к себе, пока в один прекрасный день в парадную дверь не постучал ее отец с древней аркебузой на плече. Говорил он медленно, вел себя учтиво и вручил маркизу оружие, не глядя ему в глаза.

– Знаете ли вы, что это, сеньор маркиз? – спросил он.

Маркиз понятия не имел, что делать с рухлядью, которая оказалась у него в руках.

– Если я не ошибаюсь, это аркебуза, – сказал он, затем добавил с искренним недоумением: – На что она вам?

– Для защиты от пиратов, сеньор, – ответил индеец, по-прежнему не глядя на маркиза. – Я принес ее в надежде, что ваше превосходительство изволит оказать мне честь и убить меня, прежде чем я сам вас прикончу.

Умолкнув, он наконец устремил на маркиза скорбный взгляд, и тот понял без слов, о чем говорили узкие глаза гостя. Вернув аркебузу хозяину, маркиз пригласил его отметить сделку. Два дня спустя священник из соседней церкви провел свадебную церемонию, на которой присутствовали родители Бернарды со своими крестными. Когда бракосочетание подошло к концу, невесть откуда возникла Сагунта и увенчала жениха с невестой праздничными венками.

Однажды утром, когда бушевал запоздалый ливень, под знаком Стрельца на свет появилась Сиерва Мария де Тодос лос Анхелес – тощий, недоношенный младенец, более всего похожий на белесого головастика. Пуповина обвилась вокруг ее шеи, не давая вдохнуть.

– Это девочка, – сказала повитуха, – правда, все равно не жилица.

Тогда-то Доминга де Адвиенто и посулила своим богам, что ножницы не коснутся волос девочки до первой брачной ночи, если она выживет. Не успела она произнести клятву, как ребенок закричал.

Доминга де Адвиенто издала ликующий вопль:

– Она будет святой!

Маркиз, впервые увидевший дочь после купания и в пеленках, не блистал даром предвидения.

– Шлюхой она будет, если, конечно, Господь дарует ей жизнь и здоровье, – сказал он.

Девочка, рожденная от аристократа и простолюдинки, вела жизнь подкидыша. Мать возненавидела малышку в тот же миг, когда в первый и последний раз взяла ее на руки, и потребовала унести младенца с глаз долой, чтобы ненароком его не прибить. Доминга де Адвиенто выкормила девочку, крестила ее и посвятила Олокуну – йорубскому божеству неопределенного пола, чей лик по слухам столь ужасен, что увидеть его можно лишь во сне, ибо в остальное время он скрыт маской. Пересаженная, подобно растению, на благодатную почву невольничьего двора, Сиерва Мария научилась танцевать прежде, чем обрела дар речи, заговорила на трех африканских языках одновременно, привыкла пить свежую петушиную кровь перед завтраком и проскальзывать под носом у добрых христиан бесшумно и незаметно, как бесплотный дух. Доминга де Адвиенто окружила девочку свитой негритянок, метисок и индейских девчонок на побегушках, которые омывали ее водами искупления, освежали вербеной Йемайи и холили водопад ее волос, к пяти годам ниспадавший до талии, словно то был розовый куст.

Бернарда правила домом твердой рукой, пока маркиз прохлаждался во фруктовом саду. Вооружившись именем первого маркиза как щитом, она занялась восстановлением богатств, пущенных на ветер мужем. В свое время старый маркиз получил лицензию на продажу пяти тысяч рабов в течение восьми лет, взамен обязавшись ввозить по два бочонка муки за каждого чернокожего. Прибегнув к виртуозному мошенничеству и продажности таможенных агентов, он сбыл положенное количество муки, а заодно тайно ввез и продал на три тысячи больше невольников, чем позволял контракт, став самым удачливым работорговцем века.

Бернарда сообразила, что основной барыш приносила мука, а не рабы, хотя на самом деле секрет успеха таился в ее невероятном даре убеждения. Располагая лицензией на ввоз тысячи негров в течение четырех лет и трех бочонков муки за каждого раба, она провернула небывалую аферу: продав условленное количество рабов, ввезла двенадцать тысяч бочек муки вместо трех. Это была крупнейшая контрабандистская операция за все столетие.

В те годы она подолгу пропадала на сахарной плантации в Махатесе, где обустроила себе штаб-квартиру, поскольку близость великой реки Магдалены благоприятствовала любым перемещениям в пределах вице-королевства. Случайные известия о торговых удачах Бернарды порой достигали маркиза, но сама она ни перед кем не отчитывалась.

Возвращаясь в поместье, она становилась похожа на мастифа взаперти, даже в те времена, когда приступы болезни еще не донимали ее. По меткому выражению Доминги де Адвиенто, ее задница перевешивала все остальное.

Когда рабыня умерла и роскошная опочивальня старой маркизы поступила в распоряжение Сиервы Марии, девочка впервые заняла подобающее положение в доме. Ей наняли гувернера, чтобы тот познакомил ее с классическим испанским языком, а также основами арифметики и естественных наук. Педагог попытался научить Сиерву Марию читать и писать, но она отказалась, сказав, что не понимает букв. Светская учительница посвятила ее в искусство музыки. Девочка проявила интерес и тонкий вкус, но ей не хватало терпения, чтобы овладеть каким-либо музыкальным инструментом.

Охваченная страхом наставница уволилась, на прощание сказав маркизу:

– Дело не в том, что у вашей дочери нет способностей, просто она не от мира сего.

Бернарда надеялась усмирить свою злобу по отношению к девочке, но вскоре стало ясно, что никто из них не виноват: причина крылась в натуре обеих. С тех пор, как Бернарда обнаружила в дочери определенное сходство с призраком, она вздрагивала от каждого шороха. Ее трясло мелкой дрожью от одного воспоминания о всех тех случаях, когда она внезапно оборачивалась и ловила на себе непроницаемый взгляд бледного существа, облаченного в прозрачный тюль, с неукротимой копной волос, которые доросли уже до колен.

– Девчонка! – вопила Бернарда. – Я запретила тебе так на меня смотреть!

Даже с головой уйдя в торговые дела, она чувствовала затылком свистящее дыхание змеи, притаившейся в засаде, и в ужасе шарахалась.

– Девчонка! – кричала она. – Давай о себе знать, прежде чем войти!

И девочка подстегивала ее страх, разражаясь вереницей проклятий на йоруба.

Ночами бывало еще хуже – Бернарда в испуге просыпалась от легкого прикосновения и обнаруживала, что девочка стоит в изножье кровати, пристально глядя на спящую мать.

Попытка привязать Сиерве Марии пастуший колокольчик на запястье не увенчалась успехом, поскольку она двигалась так осторожно, что тот не звякал. «Цвет кожи – единственное, что в ней есть белого», говаривала Бернарда, и это было воистину так – дошло до того, что девочка стала называться африканским именем, которое сама придумала: Мария Мандинга.

Их отношения достигли предельного накала, когда однажды ранним утром Бернарда проснулась, умирая от жажды, вызванной излишками какао, и нашла на дне большого кувшина с водой одну из кукол Сиервы Марии. Ей подумалось, что это не просто утонувшая кукла, а нечто пострашнее: кукла убитая.

Пребывая в уверенности, что Сиерва Мария наложила на нее смертоносное африканское проклятье, Бернарда решила, что им не жить вдвоем под одной крышей.

Маркиз предпринял робкую попытку посредничества, но жена перебила его: «Или она, или я». Так Сиерва Мария вернулась в невольничью хижину и оставалась там, даже когда мать уезжала на сахарную плантацию. Она была все такой же молчаливой, как при рождении, и столь же неграмотной.

Дела Бернарды шли не многим лучше. Она пыталась удержать Иуду Искариота, став такой же, как он, и меньше чем за два года утратила не только деловую хватку, но и жизненные ориентиры. Она наряжала любовника нубийским принцем, трефовым тузом или волхвом Мельхиором и отправлялась с ним в трущобы, особенно в пору, когда галеоны бросали якорь в бухте и город уходил в шестимесячный загул. Во всех близлежащих закоулках открывались таверны и бордели для купцов из Лимы, Портобело, Гаваны и Веракруза, прибывших сюда, чтобы торговаться за товары со всех известных концов света.

Однажды вечером Иуда подошел к Бернарде, шатаясь от пойла, которым накачался в кабаке для галерных рабов, и сказал с загадочным видом:

– Закрой глаза и открой рот.

Бернарда послушалась, и он положил ей на язык пластинку волшебного шоколада из Оахаки. Почувствовав знакомый вкус, Бернарда выплюнула угощение: она с детства терпеть не могла какао. Иуда поведал ей, что это вещество священно: оно дарит радость, придает сил, поднимает настроение и обостряет чувственность.

Бернарда расхохоталась.

– Будь это правдой, сестры из монастыря Святой Клары укрощали бы на арене быков, – сказала она.

К тому времени Бернарда уже не могла обойтись без хмельного меда, к которому пристрастилась вместе со школьными товарками еще до замужества, и не только глотала брагу, но словно втягивала медовую сладость посредством всех пяти чувств, тая в знойном воздухе сахарной плантации. С Иудой она научилась жевать табак и листья колы, смешанные с пеплом дерева ярумо, по обычаю индейцев Сиерра-Невады. Посещая таверны, она пробовала индийскую коноплю, кипрский скипидар и пейотль из Реал-деКаторсе; по меньшей мере однажды она курила опиум, привезенный филиппинскими торговцами из Нао, что в Китае.

Тем не менее, она не осталась глуха к Иудиной речи во славу какао. Доев плитку, она признала достоинства шоколада и с тех пор предпочитала его всему остальному. Иуда же промышлял воровством, сутенерством, а порой делил ложе с мужчинами – чисто из склонности к пороку, ведь он ни в чем не знал нужды. Одним роковым вечером он, безоружный, сцепился с тремя галерными рабами из-за карточной ссоры, и его забили до смерти стулом на глазах у Бернарды.

Бернарда нашла убежище на сахарной плантации. Заброшенный ею дом уберегла от распада лишь воля Доминги де Адвиенто, которая растила Сиерву Марию под руководством своих богов. Маркиз почти ничего не знал о падении жены. По слухам, доходившим с плантации, она впала в исступление, говорила сама с собой и приглашала школьных подруг на римские оргии, для которых отбирала рабов, наиболее щедро одаренных природой. Богатство, приплывшее к ней по реке, в реке же и сгинуло, и Бернарда оказалась во власти бурдюков с медом и мешков какао, припрятанных ею повсюду, чтобы не терять времени, когда ее вновь охватывало неутолимое желание. Все, что у нее осталось на черный день, – два кувшина с золотыми дублонами достоинством в сто или четыреста реалов, зарытые под кроватью в дни благоденствия. Внешность Бернарды претерпела столь разрушительные изменения, что даже муж не узнал ее, когда она в последний раз вернулась из Махатеса после трех лет, безвылазно проведенных на сахарной плантации, и незадолго до того, как собака укусила Сиерву Марию.

В середине марта угроза бешенства, по всей видимости, ослабла. В благодарность судьбе маркиз вознамерился искупить грехи прошлого и завоевать сердце дочери с помощью рецепта счастья, выписанного Абренунцио. Он проводил с девочкой все время, научился расчесывать и заплетать ее волосы, а еще пытался привить ей манеры белой барышни, возродив свой забытый идеал южноамериканского аристократа, и подавить ее пристрастие к маринованной игуане и жаркому из броненосца. Одним словом, он испробовал почти все, забыв лишь призадуматься, сделает ли это девочку счастливой.

Абренунцио по-прежнему наносил им визиты. Он находил общение с хозяином дома занятием не из легких, но его интриговало блаженное неведение маркиза – здесь, на сторожевой заставе мира, который держала в страхе Святая Инквизиция. Так они провели месяцы палящей жары: Абренунцио разглагольствовал впустую под сенью цветущих апельсиновых деревьев, а маркиз гнил в своем гамаке, за тысячу триста морских миль от короля, который никогда не слышал его имени. Одну из таких встреч внезапно прервало душераздирающее стенание Бернарды.

Абренунцио насторожился. Маркиз прикинулся глухим, но следующий стон был так пронзителен, что притворяться дальше не имело смысла.

– Кто бы ни был этот человек, он нуждается в помощи, – произнес Абренунцио.

– Это моя вторая жена, – сказал маркиз.

– У нее больная печень.

– Откуда вы знаете?

– Она стонет с открытым ртом, – ответил доктор.

Отворив дверь без стука, он прищурился, пытаясь разглядеть Бернарду в темной комнате, но в постели ее не было. Лекарь позвал ее по имени; она не отвечала. Тогда он открыл окно, и жесткий полуденный свет открыл его взгляду Бернарду – голая, она крестом распростерлась на полу в душном облаке ядовитых газов. Ее кожа приобрела светло-серый оттенок, который говорил о запущенном несварении. Ослепленная внезапным сиянием, хлынувшим из раскрытого окна, Бернарда подняла голову, но не узнала доктора, поскольку тот стоял спиной к солнцу. Ему хватило одного взгляда, чтобы определить ее судьбу.

– Пора платить по счетам, милочка.

Он объяснил, что спасти ее пока еще возможно, правда, лишь в том случае, если она согласится немедленно подвергнуться процедуре очищения крови. Тут Бернарда поняла, кто это, с трудом села и разразилась отборными ругательствами. Абренунцио хладнокровно выслушал ее и снова закрыл окно.

Покинув ее спальню, он задержался, проходя мимо маркиза, чтобы дать более точный прогноз:

– Сеньора маркиза умрет не позднее пятнадцатого сентября, если только раньше не повесится на стропилах.

– Жаль, что до пятнадцатого сентября так далеко, – невозмутимо ответил маркиз.

Он продолжал следовать рецепту, пытаясь осчастливить Сиерву Марию. Сидя на холме Сан-Лазаро, они наблюдали за роковыми ласточками на востоке и смотрели, как огромное красное солнце садится в пылающее море на западе.

Девочка спросила, что находится за океаном, и маркиз ответил:

– Мир.

Любое его действие находило у девочки неожиданный отклик. Однажды вечером они увидели, что на горизонте появилась флотилия галеонов. Тугие паруса едва не лопались от ветра.

Город воспрянул. Отец с дочерью развлекались, глазея на марионеток, огнеглотателей и прочие бесчисленные аттракционы, что заполонили ярмарочную площадь в том благосклонном апреле. За два месяца Сиерва Мария узнала о повадках белых людей больше, чем за всю прошлую жизнь. Стараясь повлиять на нее, маркиз и сам преобразился, да так, что перемены, казалось, затронули не столько его личность, сколько самую суть.

В доме стало тесно от заводных балерин, музыкальных шкатулок и механических часов всех сортов, что только продавались на ярмарках Европы. Маркиз сдул пыль с итальянской теорбы. Он перетянул струны, настроил лютню с терпением, которое можно было объяснить только любовью, и принялся за мелодии далекого прошлого, невпопад напевая приятным голосом, – ни прошедшие годы, ни горестные воспоминания не смогли его изменить. Тогда девочка и спросила его, правда ли, что любовь побеждает все препятствия, как говорится в песнях.

– Правда, – ответил он, – но тебе не стоит принимать это на веру.

Радуясь добрым знакам, маркиз начал подумывать о путешествии в Севилью, чтобы Сиерва Мария исцелилась от своей молчаливой скорби и завершила познание мира.

Даты и маршрут уже были назначены, когда Каридад де Кобре разбудила его посреди сиесты с ужасной вестью:

– Сеньор, моя бедная малышка превращается в собаку!

Абренунцио, спешно вызванный к девочке, опроверг распространенное поверье, будто страдающие бешенством принимают обличье животных, которые их укусили. Он констатировал небольшую лихорадку и не стал скидывать ее со счетов, хотя жар слыл самостоятельным заболеванием, а не симптомом других недугов. Убитому горем вельможе он сказал, что девочка вполне могла захворать чем-то еще, ведь собачий укус, будь он заразен или нет, не давал защиты от прочих болезней. Оставалось только ждать, как и всегда.

– Это все, что вы можете мне сказать? – спросил маркиз.

– Наука не удостоила меня возможности сказать вам больше, – столь же едко парировал лекарь. – Но если вы не доверяете мне, остается еще один выход: положиться на Господа.

Маркиз его не понял.

– Готов был поклясться, что вы неверующий, – сказал он.

Доктор даже не повернулся, чтобы взглянуть на него.

– К сожалению, это не так, сеньор.

Вместо того, чтобы предаться Божьей воле, маркиз обратился к средствам, дающим хоть каплю надежды. Кроме Абренунцио, в городе обретались три врача, шесть аптекарей и одиннадцать брадобреев, не говоря уже о бесчисленных знахарях и колдунах, хотя за последние полвека инквизиция приговорила тысячу триста человек к разнообразным карам, а семерых отправила на костер. Юный врач из Саламанки раскрыл затянувшуюся рану Сиервы Марии и сделал припарку из едкой щелочи, чтобы вытянуть вредоносные соки. Другой лекарь поставил ей на спину пиявок с той же целью. Один цирюльник промыл рану собственной мочой пациентки, другой заставил ее эту жидкость выпить.

Каждый день на протяжении пары недель Сиерву Марию дважды погружали в ванну с травяным отваром и делали ей две лекарственные клизмы; под конец девочку едва не уморили микстурой из чистой сурьмы и прочими ядовитыми зельями.

Жар отступил, но никто не решался утверждать, что угроза бешенства миновала.

Сиерва Мария была при смерти. Сначала она успешно отбивалась от всех посягательств, но спустя две бесплодные недели на ее лодыжке красовалась воспаленная язва, тело пестрело ожогами от горчичных пластырей и волдырями от припарок, кожа на животе была содрана. Ее терзали всевозможные напасти: головокружение, судороги, спазмы, горячка, понос и недержание мочи; она каталась по полу, воя от боли и ярости. Даже самые отважные целители оставили девочку на волю провидения, убедившись, что она безумна или одержима демонами. Маркиз утратил всякую надежду, когда вдруг появилась Сагунта с ключом Святого Хуберта.

Это был конец. Сагунта сбросила свои простыни, умастила кожу индейскими снадобьями и стала тереться о нагое тело девочки. Та дралась ногами и руками, несмотря на предельную слабость, и старуха применила силу. Заслышав дикие вопли, Бернарда пришла узнать, что происходит, и увидела, что Сиерва Мария бьется в исступлении на полу, а верхом на ней восседает Сагунта, прикрытая лишь медно-рыжими волосами девочки, и горланит молитву Святому Хуберту. Бернарда огрела их своим гамаком, и обе съежились, взятые врасплох нежданной атакой. Сначала она хлестала их там, где застигла, потом долго гоняла из угла в угол, пока окончательно не выдохлась.

Глава епархии, дон Торибио де Касерес-и-Виртудес, встревоженный скандалом, разгоравшимся вокруг злоключений и неистовства Сиервы Марии, послал за маркизом, не указав повода, даты или времени ожидаемого визита. Это означало, что явиться следует как можно скорее. Преодолев свою нерешительность, маркиз отправился к епископу в тот же день и без предварительного доклада.

Епископ принял сан в ту пору, когда маркиз уже удалился от светской жизни, так что они никогда прежде не встречались лично. Помимо того, здоровье иерарха оставляло желать многим лучшего: немощное тело уступало силой голосу и ограничивало хозяина во всем, к тому же его глодала злокачественная астма, служившая постоянным испытанием веры. Он манкировал целым рядом мероприятий, где его отсутствие было немыслимо, а если и появлялся, то сохранял вид настолько отрешенный, что мало-помалу стал производить впечатление потустороннего существа.

Маркиз видел его несколько раз, всегда с большого расстояния и при стечении народа, но лучше всего ему запомнилась месса, на которой епископ участвовал в обряде возложения паллия, восседая в паланкине, несомом правительственными сановниками.

Благодаря огромному телу и кричащей роскоши одеяний на первый взгляд он казался всего лишь тучным стариком, но тонкие черты гладко выбритого лица и зеленые глаза редкого оттенка сохранили красоту, неподвластную времени. Сидя на своих носилках, он распространял магическую ауру верховного понтифика, и те, кто знал его близко, ощущали ту же силу в его блестящей учености и осознании собственного могущества.

Дворец, где он обитал, был старейшим в городе и представлял собой двухэтажные руины с вереницей огромных пустых залов. Епископ занимал не больше половины этажа.

Резиденция примыкала к собору; крытая галерея с почерневшими арками соединяла оба здания. Полуразрушенный колодец во дворе зарос пустынным кустарником. Даже величественный фасад, отделанный резным камнем, и монументальные двери из цельных бревен несли губительные следы упадка.

У парадного крыльца маркиза встретил священник-индеец. Раздав скудное подаяние толпе нищих, сползшихся к портику, маркиз ступил под прохладные своды епископской резиденции, и тут же исполинский соборный колокол пробил четыре часа пополудни, отозвавшись эхом у него в животе. В центральном коридоре было так темно, что он шел за священником вслепую и взвешивал каждый шаг, чтобы не споткнуться о торчащие там и сям скульптуры или обломки, которые преграждали путь. В конце коридора обнаружилась небольшая приемная, освещенная чуть лучше благодаря полукруглому оконцу. Индеец попросил маркиза присесть и подождать, а сам вошел в соседнюю комнату. Маркиз остался на ногах, разглядывая большой портрет маслом, висевший на длинной стене.

Картина изображала молодого человека в парадной униформе королевской гвардии. Лишь глянув на бронзовую табличку, прикрепленную к раме, маркиз понял, что это сам епископ в юности.

Священник открыл дверь и пригласил его войти. Не сделав и пары шагов, маркиз вновь увидел епископа, правда, на сорок лет старше портрета. Несмотря на ущерб, нанесенный астмой и жарким климатом, он выглядел гораздо больше и внушительнее, чем говорили люди. Истекая потом, он медленно покачивался в кресле филиппинской работы, слабо обмахиваясь пальмовым веером каждый раз, когда откидывался назад, чтобы отдышаться. На нем были крестьянские сандалии и заплатанная туника грубого льна, обветшавшая от многочисленных стирок, и с первого же взгляда становилось ясно, что он искренен в своем нестяжательстве. Однако еще больше поражала ясность его глаз, объяснимая лишь особыми заслугами души.

Завидев в дверях маркиза, епископ тут же перестал раскачиваться и взмахнул веером в приветственном жесте:

– Входите, Игнасио. Мой дом принадлежит вам.

Маркиз вытер влажные руки о штаны, шагнул вперед и оказался под пологом из желтых колокольчиков и папоротников на открытой террасе с видом на церковные шпили, красную черепицу богатых домов, нагретые солнцем голубятни и силуэт крепости на фоне стеклянного небосвода и пылающего моря. Епископ многозначительно протянул ему свою руку – руку солдата – и маркиз приложился губами к его перстню.

Из-за астмы дыхание епископа было трудным и хриплым, а речь то и дело прерывалась неуместными вздохами и резким коротким кашлем, но ничто не могло унять его красноречие. Он развернул быстрый и непринужденный обмен банальными любезностями. Маркиз, занявший место напротив, испытывал благодарность за этот утешительный пролог, который настолько затянулся, что собеседники изумились, услышав, как колокол отбивает пять часов. Звук ширился и вибрировал, заставляя подрагивать лучи вечернего солнца; небо заполонили потревоженные голуби.

– Это ужасно, – сказал епископ. – Каждый час отдается в моем нутре, как землетрясение.

Его слова поразили маркиза, поскольку та же мысль посетила его в четыре часа.

Епископ нашел, что это совпадение вполне естественно.

– Идеи никому не принадлежат, – сказал он, потом начертил указательным пальцем несколько кругов в пустоте и заключил: – Они парят в воздухе, как ангелы.

Монахиня, что хлопотала в его доме по хозяйству, принесла графин густого крепкого вина с нарезанными фруктами и дымящуюся чашу с водой, которая источала лекарственный запах. Прикрыв глаза, епископ вдохнул пар; когда он вышел из блаженного забытья, перед маркизом предстал другой человек – абсолютное воплощение власти.

– Мы призвали вас, ибо наслышаны, что вы нуждаетесь в Божьей помощи, хотя и упорствуете в обратном, – произнес епископ.

– Вашей милости следует знать, что на меня обрушилось величайшее несчастье из возможных, – сказал маркиз с обезоруживающим смирением. – Я перестал верить в Бога.

– Мы знаем, сын мой, – ответил епископ без тени удивления, – как нам не знать.

Он говорил с некоторой радостью, поскольку и сам утратил веру, будучи двадцатилетним гвардейцем короля и находясь в самом сердце битвы в Марокко.

– Я проникся ошеломляющей уверенностью, что Бога больше нет, – сказал он.

Эта мысль повергла юношу в такой ужас, что он посвятил свою жизнь молитве и покаянию.

– Пока Господь не сжалился надо мной и не указал путь к истинному призванию, – завершил епископ. – Сие доказывает, что, несмотря на ваше неверие, Бог продолжает верить в вас. В этом не приходится сомневаться, ведь именно Он в своем бесконечном милосердии просветил нас, дабы мы могли принести вам утешительную весть.

– Я старался переносить тяготы молча, – сказал маркиз.

– Что ж, вам это не удалось, – заметил епископ. – Всем известно, что ваше бедное дитя катается по полу в непристойных корчах и выкрикивает языческие бредни, – это ли не верные признаки одержимости бесами?

Маркиз похолодел от страха.

– Что вы имеете в виду?

– Одно из многочисленных ухищрений дьявола заключается в том, что он принимает обличье тяжелого недуга с целью проникнуть в тело невинной жертвы, – пояснил епископ. – А коль скоро он оказался внутри, никаких человеческих сил не хватит, чтобы изгнать его.

Маркиз рассказал о медицинских процедурах, которым девочка подверглась из-за укуса, но епископ находил все новые доводы в поддержку своей точки зрения.

Он спросил тоном, не допускавшим сомнения, что ответ ему известен:

– Вы знаете, кто такой Абренунцио?

– Он первым осмотрел девочку, – ответил маркиз.

– Я хотел услышать это от вас, – произнес епископ.

Он позвонил в маленький колокольчик, который всегда держал под рукой, и на террасе появился священник лет тридцати пяти с поспешностью джинна, выпущенного из бутылки. Епископ без церемоний представил его как отца Каэтано Делауру и пригласил сесть. Из-за жары вновь пришедший был облачен в простую сутану и такие же сандалии, как у епископа. Выразительное лицо падре отличалось бледностью, у него были иссинячерные волосы с белой прядью на лбу и одухотворенный взгляд. Учащенное дыхание и суетливые руки не выдавали в нем человека счастливого.

– Что нам известно об Абренунцио? – спросил его епископ.

Отец Делаура не медлил с ответом ни секунды.

– Абренунцио де Са Перейра Као, – произнес он так, словно диктовал по слогам, затем повернулся к маркизу: – Вы обратили внимание, сеньор, что его последнее имя означает «собака» на португальском наречии?

Делаура поведал, что никто не знает, является ли это имя настоящим. По сведениям Святой Инквизиции, Абренунцио – португальский еврей, изгнанный с Полуострова и нашедший здесь приют благодаря покровительству губернатора, признательного за исцеление от двухфунтовой грыжи с помощью живительных вод Турбако. Падре не оставил без внимания колдовские рецепты Абренунцио, гордыню, с коей тот предсказывал смерть, подозрения в педерастии, чтение вольнодумных книг и безбожную жизнь.

Впрочем, против лекаря было выдвинуто лишь одно конкретное обвинение:

говорили, что он оживил портного в квартале Хетсемани. Имелось веское доказательство, что предполагаемый покойник уже лежал в саване и гробу, когда Абренунцио повелел ему встать. К счастью, воскрешенный портной самолично предстал перед святым трибуналом и заявил, что все время находился в сознании.

– Это спасло Абренунцио от костра, – сказал Делаура. Напоследок он припомнил случай с конем, который испустил дух на холме Сан-Лазаро и был похоронен в освященной земле.

– Абренунцио любил его, как человека, – примирительно вставил маркиз.

– Он нанес оскорбление нашей вере, сеньор маркиз, – ответил Делаура. – Лошади, живущие до ста лет, не могут быть творением рук Божьих.

Маркиза встревожило, что забавный случай, не касавшийся посторонних, попал в архивы Святой Инквизиции.

Он сделал робкую попытку вступиться:

– У Абренунцио язык без костей, но, по моему скромному мнению, это еще не делает его еретиком.

Беседа грозила перерасти в ожесточенную и нескончаемую дискуссию, но епископ вернул их к более насущному вопросу.

– Что бы ни утверждали врачи, – сказал он, – бешенство, поражающее людей, часто лишь одна из многочисленных ловушек дьявола.

Маркиз не понял, что это значит, и тогда епископ пояснил свою мысль с такой описательной силой, что его собеседник ощутил себя в преддверии вечных мук.

– К счастью, – заключил дон Торибио, – даже если тело вашей дочери обречено на гибель, Господь снабдил нас средствами для спасения ее души.

Мир погрузился в гнетущие сумерки. Увидев первую звезду на лиловом небосклоне, маркиз подумал о дочери, такой одинокой в заброшенном доме, и представил, как она волочит больную ногу, искалеченную шарлатанами.

Со свойственной ему скромностью он спросил:

– Что же мне делать?

Епископ дал ему подробные указания и уполномочил действовать от своего имени на каждом этапе пути, а прежде всего в монастыре Святой Клары, куда надлежало без промедления отправить девочку.

– Поручите ее нам, – сказал он в заключение, – а Господь позаботится об остальном.

При прощании на душе у маркиза было еще тяжелее, чем когда он явился. Из окна кареты он глядел на безлюдные улицы, на голых детей, играющих в грязи, на отбросы, расклеванные аурами. Карета повернула за угол, и взгляду его открылся океан, неизменно пребывающий на своем месте. Маркиза охватило сомнение.

Он вошел в темный дом в тот миг, когда колокол звонил «Ангелюс», и впервые со дня смерти доньи Олайи произнес молитву вслух: «Ангел Господень возвестил Марии…».

В полумраке звучали струны теорбы, будто кто-то играл на дне пруда. Двигаясь вслепую, маркиз пошел на звук музыки, который привел его в спальню дочери. Там он ее и нашел – Сиерва Мария сидела за туалетным столиком в белой тунике, ее неубранные волосы падали на пол. Она исполняла нехитрое упражнение, разученное вместе с ним. Маркиз заподозрил вмешательство чуда: он не узнал в ней девочку, изнуренную безжалостными знахарями, которую покинул днем. Но то была мимолетная иллюзия; заметив его, Сиерва Мария прекратила играть и вновь погрузилась в страдание.

Маркиз остался с ней на всю ночь. Он принял участие в ритуале отхода ко сну со всей неуклюжестью новоиспеченного отца – напялил на дочь ночную рубашку задом наперед, так что девочке пришлось стянуть ее и надеть заново. Маркиз никогда прежде не видел ее голой и опечалился, увидев выпирающие ребра, маленькие пуговицы сосков и нежный пушок. Вокруг воспаленной лодыжки пылал багровый ореол. Улегшись с помощью отца в постель, девочка замкнулась в своей одинокой муке с едва слышным стоном, и маркиз содрогнулся от внезапной уверенности, что ведет ее на верную смерть.

Он ощутил потребность в молитве – в первый раз с тех пор, как утратил веру. Зайдя в часовню, он сделал неимоверное усилие, пытаясь вновь обрести бога, который отрекся от него, но тщетно: неверие гораздо сильнее веры, ибо весь наш чувственный опыт говорит в его пользу. Девочка несколько раз кашлянула в прохладе раннего утра, и маркиз вернулся в ее спальню. По дороге он увидел, что дверь в комнату Бернарды приоткрыта. Распахнув ее, он заглянул внутрь, движимый порывом с кем-то разделить свои сомнения. Она лежала на полу лицом вверх и оглушительно храпела. Маркиз остановился в дверях, держа руку на засове, и не стал будить жену.

Он сказал в пустоту:

– Твою жизнь за ее, – и тут же поправился: – Обе наших дерьмовых жизни за нее, проклятье!

Девочка спала. Глядя на неподвижную и бледную дочь, маркиз спросил себя, предпочел бы он видеть ее мертвой или терзаемой бешенством. Поправив москитный полог – защиту от нетопырей-кровососов, он укрыл ее одеялом, чтобы уберечь от кашля, и всю ночь нес дозор у ее постели, радуясь неизведанному чувству, что любит ее, как не любил никого на свете, а потом принял самое важное решение в своей жизни, не спросясь ни Бога, ни людей. В четыре утра Сиерва Мария открыла глаза и увидела, что маркиз сидит у кровати.

– Нам пора, – сказал он.

Девочка встала, не требуя объяснений. Маркиз помог ей одеться соответственно случаю: он отыскал в сундуке бархатные домашние туфли, чтобы жесткий задник ее ботинок не тревожил больное место, а заодно нашел детское бальное платье своей матери.

Платье вылиняло и покрылось пятнами от старости, однако его явно носили не больше одного раза. Теперь, почти век спустя, маркиз надел его на Сиерву Марию поверх сантерийских ожерелий и скапулярия. Платье было ей тесновато и оттого казалось еще более ветхим. В том же сундуке маркиз обнаружил шляпу с цветными лентами, которая совсем не сочеталась с платьем, зато отлично сидела. Затем он упаковал в маленький саквояж ночную рубашку, гребень с частыми зубьями для вычесывания гнид и маленький требник покойной маркизы с золотыми застежками, инкрустированный перламутром.

Было вербное воскресенье. Маркиз отвел Сиерву Марию к пятичасовой мессе, и она без возражений приняла благословенную пальмовую ветвь, не зная, зачем. Уже сидя в карете, они увидели восход солнца. Маркиз занимал главное место, держа на коленях саквояж, девочка невозмутимо сидела напротив, глядя из окна на последние улицы в своей двенадцатилетней жизни. Она не проявила ни малейшего интереса к тому, куда ее везут так рано утром в наряде безумной королевы Хуаны и шляпе потаскухи.

После долгого раздумья маркиз спросил:

– Ты знаешь, кто такой Бог?

Девочка отрицательно покачала головой.

Далеко на горизонте сверкнула молния и грянул гром, небо нависло над хмурым океаном. Карета повернула за угол, и перед ними предстала обитель Святой Клары – одинокое белое строение с тремя рядами окон, закрытых синими шторами и выходящих на усеянный мусором пляж.

– Нам туда, – сказал маркиз, вытянув палец в сторону монастыря, затем указал влево:

– Ты сможешь весь день смотреть на океан из окна.

Поскольку девочка не ответила, он произнес:

– Ты останешься на несколько дней у сестер Святой Клары.

Это было единственное, что он сказал дочери насчет ожидавшей ее судьбы.

По случаю вербного воскресенья у входа в монастырь, прегражденного турникетом, собралось еще больше нищих, чем обычно. Несколько прокаженных, которые препирались с ними из-за кухонных отходов, тоже бросились к маркизу с протянутыми руками. Он оделил их скудным подаянием, давая по монете каждому, пока у него не кончились четвертаки. Завидев маркиза в черной тафте и девочку, наряженную, как королеву, монахиня-привратница направилась к ним сквозь толпу. Маркиз сообщил, что привез Сиерву Марию по приказу епископа. Он говорил таким тоном, что привратница тут же поверила ему. Она оглядела девочку и сняла шляпу с ее головы.

– Здесь нельзя их носить, – сказала она.

Шляпа так и осталась у монахини.

Маркиз попытался вручить ей саквояж, но она не взяла его со словами:

– Ей ничего не понадобится.

Небрежно подколотая коса девочки развернулась и упала, почти коснувшись земли.

Привратница не верила своим глазам. Маркиз попытался уложить косу заново, но девочка отстранила его и сама привела свои волосы в порядок с такой сноровкой, что монахиня только дивилась.

– Волосы придется остричь, – заметила она.

– Они принадлежат Святой Деве до того дня, когда моя дочь выйдет замуж, – сказал маркиз.

Привратница сочла этот довод убедительным. Она взяла девочку за руку и провела ее через турникет, не дав времени проститься. Сиерва Мария сняла левую туфлю, потому что лодыжка причиняла ей боль при ходьбе. Маркиз глядел, как она идет прочь с туфлей в руке, осторожно припадая на босую ногу. Он тщетно надеялся, что дочь обернется и посмотрит на него в редком порыве сожаления. Так он и запомнил Сиерву Марию – ковыляющей по садовой галерее, волоча больную ступню, чтобы затем исчезнуть в обители погребенных заживо.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Бесчисленные и одинаковые окна всех трех этажей монастыря Святой Клары выходили на море. Галерея с полукруглыми арками огибала сумрачный запущенный сад.

Каменная тропа уходила в заросли бананов и дикого папоротника, над которыми возвышались тощая пальма, в своем стремлении к свету переросшая плоскую крышу, и дерево колоссальных размеров, оплетенное вьющейся ванилью и гирляндами орхидей.

Под его ветвями стояла цистерна с затхлой водой. На ее железном ободке, изъеденном ржавчиной, выделывали цирковые трюки ручные ара.

Сад делил монастырь на два крыла. Три этажа справа занимали погребенные заживо, туда почти не доносился шелест волн о прибрежные скалы и гимны с молитвами в часы богослужений. Этот флигель соединялся с часовней посредством внутренней двери, которая позволяла монахиням пройти к алтарю, не заходя в общий притвор, и слушать мессу или петь за решетчатыми ставнями, все видя, но оставаясь скрытыми от посторонних глаз. Прекрасный кессонный потолок из дерева ценных пород служил украшением всей обители; его создатель, испанский ремесленник, потратил на эту работу полжизни взамен на право быть похороненным в сводчатой нише главного престола. Там он и покоился под мраморной плитой, в окружении епископов, аббатис и прочих выдающихся личностей, усопших за последние два столетия.

К моменту появления Сиервы Марии среди затворниц насчитывалось восемьдесят две испанки, каждая с собственной прислугой, и тридцать шесть креолок из родовитых семей вице-королевства. После принятия обета целомудрия, молчания и бедности у них оставалась единственная связь с внешним миром – редкие посещения, которые проходили в приемной, за деревянными ставнями, пропускавшими голос, но не свет. Приемная находилась недалеко от ворот с турникетом; визиты подчинялись строгому распорядку и требовали обязательного присутствия компаньонки.

Слева от сада располагались школы и всевозможные мастерские; кроме того, там обитало множество юных послушниц и женщин, обучавших девушек ремеслам. Здесь же стояла хозяйственная пристройка с огромной кухней, дровяными плитами, помещением для разделки мяса и большой хлебной печью. На заднем дворе, куда стекали грязные помои, ютилось несколько невольничьих семей, а еще дальше были конюшни, загон для коз, свинарник, сад и пасека, где росло и зрело все необходимое для сытой жизни.

Совсем на отшибе, в углу, преданном запустению самим Богом, стоял уединенный флигель, в течение шестидесяти восьми лет служивший инквизиторской тюрьмой, а нынче превращенный в карцер для заблудших клариссинок. Самая дальняя келья в этих застенках предназначалась для Сиервы Марии, укушенной псом девяносто три дня назад и не проявляющей никаких признаков бешенства.

Доведя Сиерву Марию за руку до конца коридора, привратница увидела, что одна из послушниц идет в сторону кухни, и попросила ее сопроводить девочку к аббатисе.

Послушница сочла неуместным вести томную, нарядно одетую гостью через кухонный дым и чад, поэтому она усадила Сиерву Марию на каменную скамью в саду и ушла, решив вернуться за ней попозже. На обратном пути она забыла о своем намерении.

Бусы и кольца Сиервы Марии привлекли внимание парочки других послушниц, шедших мимо. Девушки спросили, кто она такая, но не дождались ответа, затем попытались выяснить, говорит ли она по-испански, но с таким же успехом могли бы обращаться к мертвецу.

– Она глухонемая, – сказала младшая из них.

– Или немка, – предположила другая.

Младшая принялась тормошить девочку, словно бесчувственную куклу. Она развернула косу, которую Сиерва Мария уложила кольцом на затылке, и измерила ее.

– Почти четыре пяди! – сказала она в полной уверенности, что девочка ее не слышит, и начала было расплетать косу, но Сиерва Мария одарила ее леденящим взглядом.

Послушница уставилась на нее в ответ и высунула язык.

– У тебя глаза дьявола, – сказала она.

Девочка без сопротивления позволила ей снять с себя одно из колец, но когда вторая послушница прикоснулась к ожерельям, Сиерва Мария бросилась на нее, как гадюка, и, не целясь, молниеносно вонзила зубы в ее руку. Послушница убежала смыть кровь.

Молитва третьего часа началась в тот миг, когда Сиерва Мария встала, чтобы попить из цистерны. Испугавшись, она вернулась к скамье, так и не пригубив воды, но затем поняла, что это всего лишь пение монахинь, и повторила свою вылазку. Ловко отстранив слой гниющих листьев, девочка напилась из пригоршни, не обращая внимания на водяных червей. Потом она помочилась за деревом, присев на корточки и держа наготове палку для защиты от опасных зверей и коварных мужчин, как учила ее Доминга де Адвиенто.

Чуть спустя две черные рабыни, проходя мимо, заметили сантерийские ожерелья и обратились к девочке на йоруба. Она радостно ответила им на том же наречии. Так как никто не знал, почему девочка здесь оказалась, негритянки отвели ее на шумную кухню, где прислуга встретила ее с восторгом. Кто-то заметил рану на ее лодыжке и спросил, что случилось.

– Мать ударила меня ножом, – ответила девочка. На вопрос, как ее зовут, она назвала свое африканское имя: Мария Мандинга.

Сиерва Мария вновь обрела привычный мир. Она помогла заколоть козла, который отчаянно боролся за жизнь, и вырезала у туши глаза и тестикулы – свои любимые лакомства. Она играла в диаболо со взрослыми на кухне и с детьми во дворе, и каждый раз победа оставалась за ней, пела на йоруба, конголезском и мандинго, и даже те, кто не понимал этих языков, зачарованно слушали. На обед она съела блюдо из козлиных глаз и яичек, зажаренных на сале и приправленных жгучими специями.

К тому времени о девочке знала вся обитель, кроме Хосефы Миранды, настоятельницы, женщины тощей и суровой, которая унаследовала ограниченность в качестве фамильной черты. Она воспитывалась в Бургосе, в тени Святой Палаты, но руководительский талант и косность предрассудков были ее спутниками от рождения. Две достойные монахини выполняли роль ее наместниц, но аббатиса не нуждалась в них, поскольку прекрасно справлялась со всеми делами без посторонней помощи.

Вражда настоятельницы с местным епископатом началась почти за целое столетие до ее рождения. Причиной распри, как и в случае других исторических конфликтов, стали незначительные разногласия по поводу денежных и правовых отношений между сестрами-клариссинками и епископом-францисканцем. Убедившись, что противник не пойдет на уступки, монахини заручились поддержкой светских властей и тем самым развязали войну, которая в определенный момент переросла во всеобщий раскол.

Епископ, пользуясь сочувствием других общин, осадил монастырь в надежде взять сестер измором и принудить к повиновению; кроме того, он издал декрет Cessatio a Divinis, иными словами, отменил все церковные службы в городе вплоть до новых распоряжений. Народ разбился на два враждующих лагеря, которые встали на сторону светских или духовных властей. Однако спустя шесть месяцев осады клариссинки были по-прежнему живы и демонстрировали полную боевую готовность. Так продолжалось, пока враги не обнаружили тайный ход, через который партизаны снабжали сестер припасами. Францисканцы, к тому времени привлекшие под свои знамена нового губернатора, ворвались в запретные глубины обители Святой Клары и выкурили оттуда монашек.

За двадцать лет страсти улеглись, а монастырь, лишенный военных укреплений, вернули клариссинкам, но даже век спустя Хосефа Миранда кипела от гнева. Она внушала свою злобу послушницам, берегла ее и лелеяла – скорее, усилием воли, нежели по велению сердца, и возлагала всю вину за это на епископа Касерес-и-Виртудеса, а также на все и вся, к чему он имел отношение. Соответственно, когда аббатисе доложили, что маркиз де Касальдуэро по приказу епископа привез в монастырь двенадцатилетнюю дочь, явно и безнадежно одержимую бесами, ее реакция была вполне предсказуемой.

Она задала лишь один вопрос:

– Разве есть такой маркиз?

Аббатиса вложила в эти слова двойную порцию яда: во-первых, дело касалось епископа, во-вторых, она никогда не принимала всерьез креольских аристократов, которых величала «подзаборной знатью».

Ко времени обеда ей так и не удалось разыскать Сиерву Марию. Привратница сообщила одной из старших монахинь, что на рассвете человек в траурных одеждах привел светловолосую девочку, наряженную по-королевски, но больше она ничего не смогла о ней разузнать, так как в тот самый миг нищие подрались из-за маниокового супа, которым их угостили в честь вербного воскресенья. В качестве доказательства она вручила монахине шляпу с пестрыми лентами, а та показала ее аббатисе, когда они отправились на поиски девочки. Аббатиса не питала никаких сомнений по поводу владелицы головного убора. Брезгливо взяв шляпу двумя пальцами, она осмотрела ее на расстоянии вытянутой руки.

– Благородная сеньорита в шляпе уличной девки! – сказала она. – Сатана знает, что делает.

В девять утра аббатиса проходила через сад на пути в приемную и задержалась, чтобы обсудить с каменщиками стоимость прокладки водопровода, но не заметила девочку, которая сидела на каменной скамье. Другие монахини, в разное время бывшие в саду, тоже ее не видели. Две послушницы, которые отобрали у Сиервы Марии кольцо, поклялись, что когда они шли мимо скамьи после трехчасовой молитвы, ее там не было.

Едва пробудившись от сиесты, аббатиса услышала пение. Одинокий голос заполнил собою всю обитель. Она дернула за шнурок, висевший рядом с постелью, и в затемненной комнате тут же появилась послушница. Аббатиса спросила, кто так сладко поет.

– Девочка, – ответила послушница.

– Какой чудесный голос, – пробормотала аббатиса в полусне, затем рывком села на постели:

– Какая еще девочка?

– Не знаю, – сказала послушница, – но из-за нее на заднем дворе с самого утра переполох.

– Клянусь Святым Причастием! – воскликнула аббатиса и соскочила с кровати. Она кинулась на звук голоса, пробежала через весь монастырь и оказалась в невольничьем дворике. Распустив косу до земли, Сиерва Мария пела, сидя на стуле, окруженная толпой завороженных слуг. Увидев аббатису, она замолчала. Хосефа Миранда воздела распятие, которое носила на шее.

– Радуйся, пречистая Дева Мария, – сказала она.

– Зачавшая без греха, – хором подхватили все присутствующие.

Аббатиса потрясла распятьем, наставив его, как оружие, на Сиерву Марию, и крикнула:

– Vade retro!

Рабы отступили, и девочка осталась в одиночестве; она неподвижно глядела в упор на свою тюремщицу.

– Сатанинское отродье! – завопила аббатиса. – Ты стала невидимкой, чтобы нас одурачить!

Она не добилась от девочки ни слова в ответ. Послушница сделала попытку увести

Сиерву Марию за руку, но перепуганная аббатиса воскликнула:

– Не трогай ее! – потом обратилась к остальным: – Не сметь к ней прикасаться!

В конце концов, Сиерву Марию силой оттащили в самую дальнюю тюремную келью.

Всю дорогу она лягалась и клацала зубами, как собака. По пути монахини обнаружили, что девочка перемазалась в собственных испражнениях, и окатили ее водой из ведра на конюшне.

– В этом городе столько монастырей, но его милости епископу угодно посылать всяких засранок к нам! – негодовала аббатиса.

В просторной келье были небеленые стены и высокий потолок с балками, изъеденными термитами. С единственной дверью соседствовало окно в пол с рейками из массивного дерева и железными поперечинами. На дальней стене, за которой было море, под потолком зияло окошко, забранное деревянной решеткой. Постелью служила бетонная плита, прикрытая холщовым матрасом с соломенной набивкой, испещренным пятнами от долгого употребления. Над вмурованной в стену скамьей и рабочим столом, который служил заодно алтарем и умывальником, одиноко висело прибитое к стене распятие. Там и оставили Сиерву Марию, промокшую насквозь и дрожащую от страха, под присмотром надзирательницы, искушенной в многовековой борьбе с демонами.

Сиерва Мария села на узкую кровать и уставилась на железные прутья укрепленной двери. В такой позе ее застала служанка, которая принесла ужин в пять часов. Девочка не шелохнулась. Служанка попыталась снять с нее ожерелья, но Сиерва Мария стиснула ее запястье и вынудила разжать пальцы. Для монастырского акта, заведенного тем вечером, женщина свидетельствовала, что сверхъестественная сила швырнула ее наземь.

Девочка сидела неподвижно, пока запирали дверь ее камеры – звон цепи, двойной поворот ключа в замке. Она глянула на еду: несколько полосок вяленого мяса, кусок маниокового хлеба и чашка шоколада. Откусив хлеба, она пожевала его и выплюнула, потом легла на спину. За стеной слышалось прерывистое дыхание моря, дул влажный ветер, гремела первая гроза нового сезона. На рассвете следующего дня, когда прислужница вернулась с завтраком, она обнаружила, что девочка спит на куче соломы, распотрошив матрас зубами и ногтями.

В полдень она позволила отвести себя в трапезную для тех, кто пока не принял обет уединения. Это был просторный зал со сводчатым потолком; сквозь большие окна внутрь пробивался блеск морских волн и грохот прибоя о скалы. Двадцать послушниц, по большей части молоденькие девушки, сидели в два ряда за длинными, грубо сбитыми столами. Все они были одеты в простые саржевые платья и побриты наголо; они веселились и дурачились, не скрывая восторга оттого, что едят свой казарменный паек за одним столом с бесноватой. Сиерва Мария села рядом с главным входом в компании двух бесстрастных надсмотрщиц; она почти не прикоснулась к пище. Ее обрядили в такую же робу, как у других послушниц, и все еще сырые туфли. Никто не смотрел на нее во время еды, но когда трапеза подошла к концу, несколько любопытных собрались вокруг, чтобы поглазеть на ее бусы. Одна девушка попробовала снять их, и Сиерва Мария пришла в ярость. Она оттолкнула надсмотрщиц, которые пытались усмирить ее, вскочила на стол и заметалась по нему взад и вперед в приступе неукротимого буйства, визжа так, словно в нее и вправду вселился бес. Разметав все на своем пути, она выпрыгнула в окно, поломала деревья во дворе, свернула ульи, затем опрокинула изгородь в загоне для скота и загородки в стойлах. Пчелы разлетелись, а животные, издавая панический рев, унеслись на самые задворки монастырских пределов.

С этого дня все, что бы ни произошло, списывалось на губительное влияние Сиервы Марии. Несколько послушниц заявили для протокола, будто видели, как она летит на прозрачных крыльях, издающих странное жужжание. Потребовалось два дня и целый полк рабов, чтобы загнать на место скотину, вернуть пчел к их сотам и навести порядок в обители. Ходили слухи, что свиньям подложили отраву, что питьевая вода вызывала провидческие сны, а одна из перепуганных куриц перелетела через крышу, устремилась к морю и скрылась за горизонтом. Но клариссинки недолго терзались страхом: несмотря на расстроенные чувства аббатисы и суеверный ужас монахинь, келья Сиервы Марии стала предметом всеобщего любопытства.

Комендантский час в обители начинался в семь часов вечера со всенощной и длился до заутрени и шестичасовой мессы. Гасли все огни, свет оставался лишь в кельях избранных, однако именно в эту пору в монастыре бурлила жизнь, полная относительной свободы. По коридорам шмыгали тени, повсюду слышался прерывистый шепот и царила деловитая суета. В самых неожиданных местах шла азартная игра испанскими колодами или утяжеленными костями, монахини угощались припрятанными настойками и тайком курили табак, объявленный Хосефой Мирандой вне закона.

Такая невероятная интрига, как появление в монастырских стенах девочки, одержимой бесами, взбудоражила всех:

даже самые суровые монахини покидали свое заточение после отбоя и наведывались к Сиерве Марии вдвоем или втроем. Поначалу она приветствовала всех ногтями, но вскоре научилась обращаться с ними сообразно характеру и настроению каждой. Часто ее просили замолвить словечко перед дьяволом, чтобы выпросить неслыханные милости.

Сиерва Мария говорила на разные голоса, притворяясь то духом обезглавленного, то исчадием ада, и многие верили в ее искусные трюки; их показания исправно заносились в протокол. Однажды ночью в келью ворвалась компания переодетых монахинь; заткнув Сиерве Марии рот кляпом, они сдернули с нее ожерелья. Победа оказалась эфемерной: на обратном пути предводительница налета в спешке запнулась, упала на темной лестнице и разбила себе голову. Ее товарки не находили покоя, пока не вернули украденные бусы хозяйке. С тех пор никто не тревожил Сиерву Марию по ночам.

Маркиз де Касальдуэро предавался скорби все эти дни. Заточив девочку в монастырь после длительных раздумий, он моментально раскаялся в содеянном и теперь страдал меланхолией, от которой так никогда и не оправился. Несколько часов он пробродил вокруг обители, гадая, за каким из множества окон грустит о нем Сиерва Мария.

Вернувшись домой, он увидел во дворе Бернарду, которая наслаждалась прохладой раннего утра, и содрогнулся при мысли, что она спросит его о Сиерве Марии, но жена даже не глянула в его сторону.

Он выпустил мастифов из клеток и лег в свой гамак, надеясь заснуть навечно, однако сон все не шел. Торговые ветра улеглись, и ночь дышала зноем. Болота исторгли стаи разнообразных насекомых, одуревших от жары, а заодно тучу плотоядных москитов;

чтобы избавиться от них, приходилось жечь в комнатах навоз. Души впадали в летаргию.

В это время года все жаждали первой бури так же пылко, как молились о ясной погоде шесть месяцев спустя.

На рассвете маркиз отправился к Абренунцио.

Сев, он заранее испытал великое облегчение оттого, что может с кем-то поделиться своим горем, и без лишних слов перешел к делу:

– Я отвез девочку в обитель Святой Клары.

Абренунцио непонимающе посмотрел на него, и маркиз воспользовался замешательством лекаря, чтобы нанести следующий удар:

– Ей предстоит обряд изгнания бесов.

Врач глубоко вздохнул и произнес с завидным терпением:

– Расскажите мне обо всем по порядку.

Маркиз описал свой визит к епископу, внезапную потребность в молитве, свое опрометчивое решение и бессонную ночь. То была исповедь христианина старой закалки, который выложит все, не оставив за душой ни единой тайны.

– Я уверен, что действовал по Божьему наущению, – заключил он.

– Вы хотите сказать, что вновь обрели веру? – спросил Абренунцио.

– Веру нельзя утратить полностью, – изрек маркиз, – хотя сомнения неизбежны.

Абренунцио кивнул. Сам он всегда считал, что разуверение оставляет неизлечимый шрам там, где прежде жила вера, делая невозможным забвение. Ему было гораздо труднее понять, что кто-то готов подвергнуть родное дитя мукам экзорцизма.

– Этот ритуал не слишком отличается от африканского колдовства, – сказал он. – Пожалуй, он даже хуже: чернокожие приносят в жертву своим богами петухов, а Святая Инквизиция с радостью калечит невинных на дыбе или сжигает их живьем на потеху толпе.

Лекарь счел зловещим знаком присутствие монсеньора Каэтано Делауры во время встречи маркиза с епископом.

– Он палач, – сказал Абренунцио без обиняков, затем углубился в подробное перечисление древних аутодафе, которым были преданы душевнобольные, осужденные за бесовство или ересь.

– Думаю, было бы милосерднее убить ее, чем похоронить заживо, – сказал он под конец.

Маркиз осенил себя крестным знамением. Смерив взглядом гостя, робкого и похожего на привидение в своей траурной тафте, Абренунцио вновь заметил в его глазах огонек нерешительности, которая преследовала маркиза с рождения.

– Заберите ее оттуда, – сказал он.

– Я хотел это сделать с того момента, как она вошла в обитель погребенных при жизни, – произнес маркиз, – но не думаю, что у меня есть силы противиться Господней воле.

– Так найдите их, – сказал Абренунцио. – Быть может, однажды Господь вас за это отблагодарит.

Тем же вечером маркиз испросил аудиенции с епископом. Он сам написал детским почерком письмо, полное витиеватых оборотов, и лично вручил его привратнику, дабы быть уверенным, что оно достигнет адресата.

В понедельник епископа известили, что Сиерва Мария готова к процедуре изгнания демонов. Он как раз закончил обедать на террасе с желтыми колокольчиками и не уделил этой новости особенного внимания. Ел он мало, но с таким тщанием, что порой ритуал приема пищи растягивался на три часа. Сидя напротив него, отец Каэтано Делаура читал вслух размеренным голосом и в несколько театральной манере. Оба этих качества вполне отвечали книгам, которые он выбирал по собственному вкусу и разумению.

Старый дворец был чересчур велик для епископа; он довольствовался приемной комнатой, спальней и открытой террасой, где спал сиесту и принимал пищу, пока не начинался сезон дождей. В противоположном флигеле находилась церковная библиотека, заложенная, пополняемая и лелеемая трудами Каэтано Делауры; в свое время она считалась лучшей в Вест-Индии. Кроме того, в резиденции было еще одиннадцать запертых комнат, где копился двухсотлетний хлам.

За исключением монахини, которая подавала еду, лишь Каэтано Делаура допускался к епископу во время трапезы – не из-за особых привилегий, как поговаривали некоторые, а благодаря своей должности чтеца. У него не было определенных обязанностей или титулов, кроме звания библиотекаря, однако по причине близких отношений с епископом он считался де-факто викарием, и никто не сомневался, что все важные решения прелата не обходятся без его участия. Падре занимал отдельную келью в прилегающем здании, которое соединялось с дворцом внутренними коридорами; там располагались служебные помещения и покои епархиальных сановников, там же проживало с полдюжины монахинь, которые прислуживали по хозяйству. Но истинным домом отца Делауры оставалась библиотека, где он проводил не менее четырнадцати часов в день за работой и чтением и держал раскладную койку на случай, если его сморит сон.

В тот исторический день Делаура привел епископа в изумление, сделав при чтении несколько ошибок; более того, он пропустил кусок текста и даже не заметил этого.

Епископ наблюдал за ним сквозь крохотные, как у алхимика, очки, пока падре не перевернул страницу, затем удивленно спросил:

– О чем ты думаешь?

Делаура вздрогнул от неожиданности.

– Должно быть, это жара, – ответил он.

Епископ не сводил с него пристального взгляда.

– Я уверен, что дело не только в жаре, – произнес он и повторил прежним тоном: – О чем ты подумал?

– О девочке, – сказал Делаура.

Он не стал уточнять, о ком идет речь, поскольку с тех пор, как маркиз нанес епископу визит, в мире не существовало другой девочки, достойной их интереса. Они говорили о ней часами, обсуждали истории одержимых и хроники святых, которые прославились изгнанием бесов.

– Она мне приснилась, – вздохнул Делаура.

– Как может присниться человек, которого ты никогда не видел? – спросил епископ.

– Это была двенадцатилетняя маркиза креольского происхождения, с волосами, которые окутывали ее подобно королевской мантии, – ответил падре. – Кто же это, если не она?

Епископ скептически относился к божественным прозрениям, чудесам и самобичеванию; его царствие было от мира сего. Поэтому он без энтузиазма кивнул и вернулся к обеду. Делаура продолжил читать, сосредоточив внимание на книге. Когда епископ доел, он помог ему пересесть обратно в кресло-качалку.

Устроившись поудобнее, прелат сказал:

– Теперь расскажи мне свой сон.

Это было просто. Делауре приснилось, что Сиерва Мария сидит у окна, глядя на покрытое снегом поле, и ест виноградины, отрывая их от грозди, что лежит у нее на коленях. На месте каждой сорванной ягоды тут же вырастает новая. Из сна явствовало, что девочка провела многие годы у этого бесконечно далекого окна, пытаясь доесть виноград, но не торопилась, ибо знала: в последней ягоде таится смерть.

– Удивительнее всего, – сказал в заключение Делаура, – что она смотрела на поле из окна в Саламанке, в ту самую зиму, когда снег падал три дня подряд и ягнята задыхались в сугробах.

Епископ растрогался. Он слишком хорошо знал и любил Каэтано Делауру, чтобы оставить без внимания загадки его сновидений. Падре честно заслужил свое место в епархии и привязанность дона Торибио многочисленными талантами и добрым нравом.

Епископ прикрыл глаза, чтобы подремать три минуты в свою позднюю сиесту.

Делаура утолил голод за тем же столом, перед тем как наступил час их совместной вечерней молитвы.

Он еще не закончил, когда епископ пошевелился в кресле-качалке и принял главное решение в свое жизни:

– Этим делом займешься ты.

Он произнес эти слова, не поднимая век, затем испустил храп, подобный львиному рыку. Делаура покончил с едой и занял свое обычное место под цветущими лианами. Тут епископ открыл глаза.

– Ты не ответил, – сказал он.

– Я думал, вы говорите во сне, – сказал Делаура.

– Тогда повторю это наяву: я поручаю здоровье девочки тебе.

– Это самое странное из того, что когда-либо со мной случалось, – сказал Делаура.

– Ты что, отказываешься?

– Я не экзорцист, отче. Я не обладаю нужным характером, у меня нет ни подготовки, ни знаний. К тому же, нам обоим известно, что Бог избрал для меня иной путь.

Он говорил правду. Благодаря определенным мерам, принятым епископом, Делаура входил в число троих кандидатов на пост куратора сефардского собрания в библиотеке Ватикана, о чем знали оба, но сейчас Делаура впервые затронул эту тему в разговоре с епископом.

– Тем лучше, – сказал епископ. – Дело Сиервы Марии, доведенное до благополучного конца, может стать необходимым толчком.

Делаура был неуклюж в общении с женщинами и знал об этом. Ему казалось, что все они наделены особым складом ума, который позволяет им без труда лавировать между опасностями реальной жизни. От одной лишь мысли о встрече даже с таким беззащитным ребенком, как Сиерва Мария, его ладони покрылись ледяным потом.

– Нет, ваша милость, – решительно сказал он. – Я чувствую, что непригоден для этой миссии.

– Не только пригоден, но в избытке обладаешь тем качеством, которого не хватает остальным: ты боговдохновенен.

Столь веское слово должно было остаться последним, но епископ не настаивал на немедленном согласии. Он предоставил Делауре время на раздумья до окончания страстной недели, которая началась в тот день.

– Навести девочку, – сказал он. – Изучи все, что относится к делу, потом доложи мне.

Так Каэтано Альсино дель Еспириту Санто Делаура-и-Ескудеро, тридцати шести лет отроду, вошел в жизнь Сиервы Марии и в историю города. Он стал учеником епископа, когда тот возглавлял прославленную кафедру теологии в Саламанке, и закончил университет с высочайшими почестями. Пребывая в уверенности, что его отец – прямой потомок Гарсиласо де ла Веги, к которому он питал почти религиозное благоговение, Делаура во всеуслышание об этом рассказывал. Его мать была родом из Сан-Мартин-деЛоба в провинции Момпокс, но эмигрировала в Испанию вместе с родителями. Делаура сомневался, что хоть чем-то на нее похож, пока не оказался в Новой Гранаде и не ощутил укол наследственной ностальгии.

С самой первой беседы с Делаурой в Саламанке епископ де Касерес-и-Виртудес чувствовал, что имеет дело с одной из тех редких личностей, которые служат украшением современного христианства. Стояло морозное февральское утро, за окном виднелись запорошенные снегом поля и далекая вереница тополей вдоль реки. Зимнему ландшафту суждено было стать основой повторяющегося сна, который преследовал молодого богослова всю жизнь.

Они говорили, разумеется, о книгах, и епископ не мог поверить, что Делаура в столь юном возрасте уже столько прочитал. Он завел с епископом речь о Гарсиласо, и наставник признался, что не слишком хорошо с ним знаком и помнит как языческого поэта, который упоминает в своих творениях Господа не более двух раз.

– Гораздо чаще, – сказал Делаура, – впрочем, в эпоху Возрождения это было свойственно даже добрым католикам.

В день, когда Делаура принял постриг, наставник предложил ему отправиться вместе с ним в неспокойное королевство Юкатан, куда его назначили епископом. Делауре, черпавшему знания о жизни из книг, бескрайняя родина матери казалась сном, который никогда не станет явью. Глядя, как перепуганных ягнят выкапывают из-под снега, он не мог представить себе гнетущую жару, постоянный запах падали, болотные испарения.

Епископу, который сражался в африканских войнах, это было уже знакомо.

– Я слышал, что наши священники сходят с ума от радости, приехав в Вест-Индию, – сказал Делаура.

– А некоторые вешаются, – ответил епископ. – Это королевство погрязло в содомии, идолопоклонничестве и людоедстве. Как и страна мавров, – бесстрастно добавил он.

Но, по его мнению, в этом была вся прелесть. Такие земли испытывали нужду в воителях, способных не только проповедовать в пустыне, но и нести дары христианской цивилизации. Двадцатитрехлетний Делаура, однако, полагал, что его путь одесную святого духа, к которому он питал абсолютную преданность, уже предрешен.

– Всю свою жизнь я мечтал стать главным библиотекарем, – сказал он. – Это единственное, на что я гожусь.

Он уже принял участие в публичных экзаменах на должность в Толедо, которая должна была стать первым шагом к осуществлению мечты, и не сомневался, что место достанется ему. Но епископ упорствовал.

– Библиотекарю в Юкатане легче стать святым, чем мученику в Толедо, – сказал он.

Делаура ответил без ложной скромности:

– Если на то будет воля Господа, я предпочел бы стать ангелом, а не святым.

Он не забыл о предложении своего учителя и, получив место в Толедо, все же выбрал Юкатан. Впрочем, туда епископ с Делаурой так и не добрались: после семидесятидневного плавания по бурному морю они потерпели крушение в проходе Уиндворд и были подобраны потрепанным конвойным судном, которое предоставило их на волю судьбы в Санта-Мария-ла-Антигуа, что в Дариене. Там они провели больше года, тешась пустыми надеждами, что галеоны испанского флота доставят им почту, пока де Касересу не поручили временное управление епархией по причине внезапной смерти законного епископа. Увидев исполинские джунгли Урабы с борта суденышка, которое везло их навстречу новой участи, Делаура ощутил приступ той же ностальгии, что терзала его мать мрачными толедскими зимами. Призрачные сумерки, птицы, словно выпорхнувшие из кошмарного сна, изысканное зловоние мангровых болот – все это казалось ему дорогими сердцу воспоминаниями о несуществующем прошлом.

– Только Святой Дух мог устроить все таким прекрасным образом и привести меня на родину матери, – говорил он.

Двенадцать лет спустя епископ оставил мечты о Юкатане. Прожив целых семьдесят три года, он умирал от астмы и знал, что больше никогда не увидит снегопад в Саламанке.

В тот день, когда Сиерва Мария ступила на порог монастыря, он принял решение сложить с себя епископский сан, расчистив своему ученику дорогу в Рим.



Pages:   || 2 |



Похожие работы:

«Опыт создания радиологической информационной системы в Поликлинике ОАО Газпром Сироткин П.Н., Иванов Н.В., Гурин В.В., Песоцкий И.А. Глубокоуважаемые коллеги! Глубокоуважаемый президиум! Разрешите приветс...»

«Министерство образования и науки ГОУ ВПО "Алтайский государственный университет" УТВЕРЖДАЮ Декан исторического факультета _ _ 2011г. РАБОЧАЯ ПРОГРАММА по дисциплине Региональные аспекты современных международных отношений для с...»

«V Tarptautinis menedmento institutas www.tmi1.lt info@tmi1.lt КАК ДЕЛАТЬ ТАК, ЧТОБЫ НЕ ВЫШЕЛ "ПШИК"? Прежде чем ответить на этот вопрос, обратимся к истории "Два молодых человека" Одним прекрасн...»

«Panevropski Univerzitet  B a n j a   L u k a              Fakultet filolokih nauka Международная научная конференция "Новое и традиционное в переводоведении и преп одавании русског о языка ка...»

«Муниципальное бюджетное общеобразовательное учреждение "Карповская средняя общеобразовательная школа" Уренского муниципального района Нижегородской области РАБОЧАЯ ПРОГРАММА среднего (полного) общего образования по Всеобщей истории 10-11 классы Составлена на основании программы: Загладин Н.В., За...»

«© 1999 г. М.А. АСТВАЦАТУРОВА, Д. ТЭПС ЧЕЧЕНСКАЯ ДИАСПОРА В РОССИИ АСТВАЦАТУРОВА Майя Арташесовна кандидат исторических наук, доцент кафедры общегуманитарных дисциплин и права Пятигорского филиала Северо-Кавказской академии госслужбы. ТЭПС Дени кандидат юридических наук, доцент кафедры...»

«Серия История. Политология. Экономика. Информатика.НАУЧНЫЕ ВЕДОМОСТИ 2012. № 7 (126). Выпуск 22 УДК 94(4301.087 ГЕРМАНСКИЙ БУНДЕСВЕР: РЕФОРМЫ И ПРИМЕНЕНИЕ (1990 2003 ГГ. ) В статье анализируются идеология и процесс преобразования вооруженных сил Германии после ее объединения. Выявлено,...»

«Материалы по археологии, истории и этнографии Таврии. Вып. XX УДК 94 (Р 477.75):[314.9+512.143]“17/19” Д. А. ПРОХОРОВ КАРАИМСКАЯ ОБЩИНА БАХЧИСАРАЯ В КОНЦЕ XVIII – НАЧАЛЕ XX ВВ. Несмотря на то, что ранее в ли...»

«вропейским союзом Неофици иальный пе еревод INO OGATE, пр рограммы финансир руемой Евр м Годо овой вопросник по не к ефти 2013 года c историческим измене ми ениями Июль 2014 К документации при илагается годдовой вопроосник по нефти, котор рый обеспеччивает предо оставление данных п нефти з 2013 г., вме...»

«ANNO 1905 Однажды в 1905-м В связи со 100-летним юбилеем нашей компании мы представляем Anno 1905. Эта коллекция, охватывающая несколько временных эпох и художественных стилей, предлагает самые оригинальные и модные варианты одежды для вашего дома. Anno 1905 мы рекомендуем тем, кто хотел...»

«Эта книга о самом поразительном человеке в современной истории бизнеса — Стиве Джобсе — великом предпринимателе эпохи высоких технологий, известном своим индивидуализмом, инакомыслием и бунтарским характером. Авторы подробно описали головокружительный взлет молодого человека, очень рано добившегося успеха, и последовавш...»

«РУССКАЯ СТАРЦА ЕЖЕМСЯЧНОЕ ИСТОРИЧЕСКОЕ ИЗДАНІЕ. 1897 годъ. Гадъ ХХІІІ-Й. -А. П Ф Л. Ь".ОО ДБРЖ А Н ІЕ: ТИ. Изъ семейныхъ воспоми­ !. Похоронный го д ъ. Н. К. 5— 25 наній объ император Але­ Ш и л ь д е р а ІІ. Къ характеристик импе­ ксандр I. Сообщ. М. А. ратора Ніколай I и исто­ Д р у ж и и и н а.. 1 21—126 ріи его царствованія. ТІ...»

«Мера 3 (2009) Приложение План управления Особо управляемым районом Антарктики № 4 ОСТРОВ ДЕСЕПШН, ЮЖНЫЕ ШЕТЛАНДСКИЕ ОСТРОВА, АНТАРКТИКА 1. Охраняемые ценности и регулируемые виды деятельности Остров Десепшн (62°57’ю.ш., 60°38’з.д.) (Южные Шетландски...»

«УДК [316+32]:123.1(470+571) https://doi.org/10.24158/spp.2017.4.2 Зотова Елена Борисовна Zotova Elena Borisovna кандидат исторических наук, PhD in History, Assistant Professo...»

«II этап Всероссийской олимпиады школьников по информатике 2012/2013 гг.XXVI ОЛИМПИАДА ШКОЛЬНИКОВ КРАСНОЯРСКОГО КРАЯ ПО ИНФОРМАТИКЕ 2012/2013 УЧЕБНЫЙ ГОД 9-11 КЛАССЫ II этап – муниципальный (основной тур, 07.12.2012) ЗАДАЧИ Максимальное время выполнения заданий: 240 мин. Максимальное количество набранных балл...»

«УСТИНОВА Людмила Петровна ГЛАГОЛЫ ИНФОРМАЦИОННОЙ СЕМАНТИКИ В ОСНОВНЫХ РЕГИСТРАХ ОБЩЕНИЯ (на материале немецкого и русского языков) Специальность 10.02.20 сравнительно-историческое, типологическое и...»

«А.Халов (Александр Хачатурян) Перетягивание каната Хроникально-документальная проза Таганрог. "Нюанс". 2011 84 с. ИЛЛ. ISBN 978-5-98-517-159-4 © А. Халов (А. Хачатурян), 2011 В основе книги – дневниковые записки автора...»

«Easy PDF Copyright © 1998,2004 Visage Software This document was created with FREE version of Easy PDF.Please visit http://www.visagesoft.com for more details Б. Е. ФРОЛОВ К ИСТОРИИ РЕСТАВРАЦИИ ОБОРОНИТЕЛЬНЫХ СООРУЖЕНИЙ ЕКАТЕРИНОДАРСКОЙ КРЕПОСТИ ПЕРВОЙ ЧЕТ...»

«Машхадирафи Фереште ОБ ИСТОЧНИКАХ ПОЭМЫ ВЕЛИМИРА ХЛЕБНИКОВА МЕДЛУМ И ЛЕЙЛИ В статье рассматривается вопрос о вероятных источниках заимствования сюжета поэмы Медлум и Лейли (1910) Велимира Хлебникова. Автор по...»

«ФГАОУ ВПО "Волгоградский государственный университет" Центр коллективного пользования "Военная история России" ФГУБК "Государственный историко-мемориальный музей-заповедник “Сталинградская битва”" ГКУВО "Центр документации новейшей истории Волгогр...»

«Annotation Альтернативная история Великой Отечественной Войны. Не стандарт. Главный герой сражается на стороне Германии против СССР. Гитлера нет. Вместо него Борман. Власов верный генерал Сталина. Вместо него генерал Трухин. Построение Казакии и Русского г...»

«АКТ № 201 ГОСУДАРСТВЕННОЙ ИСТОРИКО-КУЛЬТУРНОЙ ЭКСПЕРТИЗЫ по земельному участку для размещения объекта "Капитальный ремонт автомобильной дороги Южно-Сахалинск – Оха км 246+345 – км 246+1693, с. Новое" Настоящий акт государственной историко-культурной экспертизы (далее – экспертиза) составлен в соответствии с Федерал...»









 
2017 www.book.lib-i.ru - «Бесплатная электронная библиотека - электронные ресурсы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.