WWW.BOOK.LIB-I.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Электронные ресурсы
 

Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 10 |

«Л еонид Плющ На карнавале истории ЛЕОНИД ПЛЮЩ НА КАРНАВАЛЕ ИСТОРИИ LEONID PLYUSHCH HISTORY’S CARNIVAL OVERSEAS PUBLICATIONS INTERCHANGE LTD. — 1979 — ЛЕОНИД ПЛЮЩ НА КАРНАВАЛЕ ИСТОРИИ ...»

-- [ Страница 1 ] --

Л еонид

Плющ

На

карнавале

истории

ЛЕОНИД ПЛЮЩ

НА КАРНАВАЛЕ ИСТОРИИ

LEONID PLYUSHCH

HISTORY’S CARNIVAL

OVERSEAS PUBLICATIONS INTERCHANGE LTD.

— 1979 —

ЛЕОНИД ПЛЮЩ

НА КАРНАВАЛЕ ИСТОРИИ

OVERSEAS PUBLICATIONS INTERCHANGE LTD.

— 1979 —

LEONID PLYUSHCH

HISTORY’S CARNIVAL

(in Russian) © Russian edition, 1979

OVERSEAS PUBLICATIONS INTERCHANGE LTD

40 ELSHAM ROAD, LONDON, W14 8HB All rights reserved.

No part of this publication may be reproduced or translated, in any form or by any means, without permission.

ISBN: 0 903868 17 2 P rin te d in th e U.K. by M ultilingua l P rin tin g S e r v ic e s (U P L ) 200 L iv e rp o o l R oad, L o n d o n, N1 I L F ОТ АВТОРА П еред вами не исповедь и не доку ментально-истори­ ческое произведение. Это рассказ об ещ е одном пути к свободе. Это описание Советского Сою за глазами его жителя, прош едш его путь от фанатической веры в со­ ветскую власть до борьбы с ее л ож ью и террором. Я попытался также показать, как и за что борются наши товарищи в СССР, как их преследуют.



Я не хотел бы, чтобы мои свидетельские показания о реальности «социализма» послуж или «мораль­ ным» оправданием всякой фашистской сволочи, ибо враг моего врага не всегда мой друг. Но если правды бояться, значит считать, что на неправде можно по­ строить гуманное общество. В едь неваж но, в какой г^вет окраш ено зверство!

Для того, чтобы моя книга не послуж ила «веществен­ ным доказательством» против оставшихся там, я со­ знательно смешал события, менял имена, давал услов­ ны е названия, совмещ ал несколько р еальн ы х лю дей в абстрактное лицо или ж е приписывал одному то, что сделал другой, не пож елавш ий выступить открыто.

В новы х изданиях книги я кое-что приоткрыл, рас­ кры л псевдонимы некоторых лю дей (они либо умер­ ли, либо эмигрировали, либо стали «открытыми»). Н е­ которых негодяев или просто трусов-подлецов я тоже назвал. И сходя из призыва героя Солж еницына «Родитьа долж на знать своих стукачей» (и палачей), я восстано­ вил их подлинные имена. Я рассказал об «антисоветчи­ не», «антикоммунизме» некоторых из них, вовсе не опасаясь, что «донесу» в КГБ. Эта организация уж е стала н е о с т а л и н с к о й и потому не придирается к «мелочам» — антисоветизму или нацизму своих аген­ тов. Так что их не покарают!

Главное для меня в этой книге — показать путь осво­ бож дения личности от иллюзий, мифов, от страха, от всех видов несвободы. Я думал закончить свой рассказ впечатлениями от Запада. Но даж е сейчас, для новы х изданий книги, когда я многое увидел, но все ещ е не зная «иностранных язы ков» — былобы несерьезн о писать о Западе. Я убедился лиш ь в том, что свобода передвиж ения и видения мира не только через прессу, кино и другие средства массовой информации — одна из самых важ ны х свобод для судеб всех наций. К огда свои­ ми глазами видишь чуж ую — но не чуоюдую — страну, когда смотришь на нее доброжелательно, лучш е пости­ гаеш ь свою, ее достоинства и пороки. К ак мне хотелось бы, чтобы наши там, в р о д н о м I а д у, увидели этот «ад», вовсе не похожий на его советско-пропаган­ дистское изображ ение, и этот «рай», о котором мечтают многие из протеста против родного «рая».





Здесь, на «свободном» Западе (кавы чки только для западного чи­ тателя, ибо он знает, что свобода и зд есь н есколько сомнительна), я чувствую только один свой внеличный долг — свидетельствовать (так, как свидетельствуют на суде) мне, марксисту, о «марксистском аду» на моей ро­ дине — Украине, в России и других республиках СССР.

И, свидетельствуя, бороться со всеми нелюдскими дей ­ ствиями в с е х правительств на Западе и на Востоке вместе со всеми думающими и честными людьми, пар­ тиями, профсоюзами, церквями и различными гумани­ стическими организаг^иями.

Я благодарен всем на Родине и на Западе, кто спас меня, спас и спасает лю дей во всех странах, благодарен Франции, которая приютила нашу семью, благодарен ФЕН — французским профсоюзам учителей, которые материально помогли нам прожить п ервы е полтора-два года и дали возможность бороться не за свое физическое существование, а за свободу и ж и знь других людей.

Гуманистам, пролетарским и непролетарским, я хотел бы посвятить эту книгу. Я не уверен, что они победят, но только их борьба, только их ж и знь имеют смысл ч е л о в е ч е с к о й ж изни в XX столетии.

Париж, 15 августа 1977 г.

Мысль написать эту работу возникла у меня впервые весной 1968 года, когда я находился в доме Павла Литвинова, где праздновали его день рождения.

Поздно вечером гости и хозяин ушли, остались мы вдвоем с неизвестным мне молодым человеком. По­ знакомились. Молодой человек оказался Владимиром Дремлюгой, рабочим, в прошлом — студентом Ленин­ градского университета. Из университета его изгнали за «неблагонадежность».

Завязался этакий типично российский разговор обо всех «вечных» проблемах. Затем мы спустились на грешную землю и рассказали друг другу немного о себе.

Нас обоих поразило то, насколько мы различны. Разное социальное происхождение, резко противоположная де­ ятельность в юности — в школе и в университете, вза­ имоисключающие характеры. В юности у нас было только одно общее — антисемитизм.

И вот наши пзгти сошлись здесь. И впереди у нас одно будущее — тюрьма (мы не могли и вообразить себе, что за тюрьмой последует еще одно общее — эмиграция).

Не сговариваясь, мы подумали оба, что интересно про­ анализировать, какие пути ведут человека в СССР к борьбе против существующего режима. Интересно было также проанализировать: что же всех нас объединяет — при той противоположности взглядов, которая суще­ ствует в советском демократическом движении. Об этом я много думал и в Днепропетровской психтюрьме.

И вывод мне сейчас видится более или менее ясно. Я изложу его здесь, предваряя рассказ о моем личном пути в тюрьму и в эмиграцию.

* Существует легенда-быль о великом индусском мы­ слителе, святом конца X IX столетия Рамакришне.

Однажды Рамакришна увидел, как батогами бьют че­ ловека по обнаженной спине. От бичей на спине изби­ ваемого появлялись кровавые полосы. Такие же полосы появились на спине Рамакришыы...

Что это такое? Это обнаженная, ничем не защищенная совесть человека. Такая совесть не разрешает уйти в самого себя, в личную жизнь или спрятаться за какой-нибудь хитромудрой идеологией, позволяющей не видеть мук ближнего. Такая совесть не дает приспосо­ биться к окружающему личность обществу.

Есть некоторая доля истины в утверждениях совет­ ских психиатров и кагебистов, что все, кто решается в СССР выступить против существующего режима, — психически ненормальные люди. В самом деле — обна­ женная, болезненная совесть, невозможность жить «во лжи» и зле, слабая адаптируемость к такому обществу — это признаки выхода за пределы нормы конфор­ мизма, мещанства. Неслучайно поэтому, что среди участников демократического движения есть настоящие истерики, психопаты, шизофреники и т. д. Но таковые были во всех крупных народных, религиозных и поли­ тических движениях. Достаточно напомнить, как много народовольцев сошло с ума в тюрьмах и каторгах цар­ ской России!

Я хотел бы напомнить величайшую героиню Франции Жанну д’Арк с ее «видениями», которые сопровождали весь ее подвижнический путь.

КГБ пытается спекулировать на психической ненор­ мальности некоторых участников демократического дви­ жения, пытается использовать психически больных людей для следствия и суда, а также для дискредитации оппозиции.

Но для вдумчивого человека как в СССР, так и ыа Западе спекуляция на сумасшедших — лишь показатель циничной безнравственности советской тайной поли­ ции, партийного и государственного бюрократического аппарата.

* Родился я в семье рабочих. Отец мой был дорожным мастером, мать — чернорабочая. Отец погиб в 1941 году на фронте. Мать в конце войны со мной и моей младшей сестрой переехала из г. Фрунзе на родину отца, в Борзну, маленький городок на Украине, к бабушке, матери отца.

Нет смысла рассказывать о жизни того времени: все население страны, за исключением бюрократической верхушки, вело голодное или полуголодное существо­ вание.

Бабушка моя была глубоко верующим человеком. Ве­ рующими стали и мы с сестрой. Я помню, с каким тре­ петом прочел в б лет детскую книгу об Иисусе Христе.

Мать — атеистка — делала попытки убедить нас, что Бога нет. Но ее доводы разбивались о наш собственный жизненный опыт. А заключался этот опыт в том, что наша бабушка была ворожкой. Она читала особую мо­ литву над ребенком, болеющим «младенческой бо­ лезнью» (как я сейчас понимаю, болезнь невротического характера), испугом или «сглазом» (вот это мне непо­ нятно и сейчас). Моя мать посмеивалась над медициной бабушки, но ничего не могла сказать против очевидного факта — почти все дети действительно выздоравливали.

Более того, врачи больницы, в которой работала мать, научились распознавать признаки «бабушкиных» болез­ ней и направляли соответствующих больных к бабушке.

В восемь лет я заболел костным туберкулезом. Мать написала письмо Хрущеву с просьбой устроить меня в туберкулезный санаторий (местные врачи ничем не смогли помочь). Я получил путевку в санаторий (мать до сих пор глубоко благодарна Хрущеву за это, я — не очень: в стране, где медицинская помощь бесплатна, направление в санаторий должно быть нормой, и для этого не нужно беспокоить правительство).

Очень памятен мне первый день в туберкулезном са­ натории. Привели меня в палату как раз к обеду. На первое выдали борщ, на второе — картофельное пюре, на третье — виноград. После полуголодной сельской жизни обед показался роскошным. Виноград я видел впервые и потому сразу же набросился на него, потом с жадностью стал поглощать борщ. И вдруг в мою та­ релку упал кусок хлеба, за ним — второй, затем пошли обглоданные кисти винограда. Я растерянно огляды­ вался по сторонам, ища врага. Бросали многие, но я долго не мог увидеть бросающего. Наконец враг найден, я перелезаю к нему на кровать и начинаю избивать.

Что мог сделать мне, здоровому деревенскому маль­ чишке, он, годами прикованный к кровати?

Зашла медсестра и, увидав избиение, поволокла меня в изолятор, палату-«одиночку». Я разревелся и объяснил ей, что не виноват. Она обругала нас обоих и ушла.

Со всех кроватей стало доноситься слово «тёмная». Я почувствовал в этом слове угрозу и попросил мальчика с наиболее симпатичным лицом объяснить, что это такое.

Он объяснил, что ночью придут старшие мальчики из других палат с костылями, накроют меня одеялом и будут бить.

— Но за что?

— Ты — сексот.

— А что это такое?

— Ябеда.

Это слово я знал. Я стал доказывать ему, что это несправедливо, что они сами во всем виноваты. Он терпеливо объяснил, что взрослые всегда против детей и нельзя им помогать наказывать детей. Это я понял, согласился с ним, но объяснил, что так как я не знал об этом, то меня можно простить. Он не согласился.

Вечером я с ужасом ожидал ночи. Единственное спа­ сение видел только в том, чтобы спрятаться под кровать.

Однако спрятаться я не успел. В палату ворвались большие мальчики, лет 11-12, с костылями. Н о... на­ правились они не ко мне, а к мальчику, который больше всех требовал «темную». Они шутливо постучали по нему костылями и ушли. Мои переговоры с мальчиком с симпатичным лицом оказались успешными.

Что означает слово сексот, я узнал лишь став взрос­ лым.

В санатории, естественно, велась интенсивная атеисти­ ческая пропаганда. Так как большинство из нас были из деревни, то, естественно, почти поголовно мы были религиозными.

Нам попался умный воспитатель. Он приходил к нам после уроков и очень умно объяснял, почему Бога нет.

Все, кроме меня, быстро признали его правоту. Я не вступал с ним в спор, но после его ухода рассказывал о различных чудесах (не только о бабушкиных). Во время следующей беседы воспитатель с удивлением видел, что все опять верят в Бога и приводят ему новые аргументы. Наконец он узнал, что главный противник — я. Он быстро сломил мое сопротивление относительно чудес из жизни Христа, «обновления» икон и т. д. Но с бабушкой и ему трудно было справиться. Он уходил, обещал объяснить то или иное явление в следующий раз. (Как я догадываюсь сейчас, он уходил почитать со­ ответствующие книги.) Наконец все мои аргументы были разбиты с помощью теории внушения и гипноза.

Но сдаваться в споре никогда не приятно. Я долго думал и придумал решающий аргумент. Дело в том, что ба­ бушка лечила, в частности, грудных детей.

Я спросил воспитателя, как можно что-либо вну­ шить ребенку этого возраста. Он растерялся. Затем пообещал объяснить и это, но попозже. Прошло много дней, пока он выполнил свое обещание.

Объяснение было таково: внушение в данном случае производится по отношению к матери ребенка. Мать начинает верить в выздоровление ребенка, и от этого у нее резко улучшается качество молока. И вот-де от такого особо полезного молока дитя и выздоравливает.

Так я стал атеистом. Бабушке я послал диплома­ тичное письмо, в котором объяснил, что Бога нет, и И просил ее извинить меня за мой новорожденный атеизм.

(Бабушка мечтала передать свою магическую молитву именно мне, но вынуждена была передать ее моей тете, которая вовсе не собирается становиться колдуньей.) Рассказывать о жизни в санатории неинтересно — тоска, мечты о воле, о родных, разговоры, книги, учеба.

Это нечто вроде тюрьмы, но с хорошей пищей, с ласко­ вым отношением персонала к заключенным (за редким исключением, это все были люди, которые тепло и жа­ лостливо относились к нам).

Отмечу только то, что сыграло большую роль в моем духовном развитии.

Воспитание наше было «инкубаторским». Весь мир мы познавали только через книги, учебу и беседы с учите­ лями, поэтому слово, мысль, идея играли в нашей жизни главную роль. Идеология, в которой нас воспи­ тывали, была гуманна. Эта идеология воспринималась нами в чистом виде, так как не сталкивалась с жизнью.

В плане этическом я не видел противоречия между мо­ ральными принципами моего раннего, христианского детства и новыми.

В начале 7-го класса я впервые влюбился. Произошло это так: девочек из соседней палаты привезли на кро­ ватях к нам поиграть. Играли мы в «почту». Игра за­ ключается в том, что каждый пишет кому-нибудь, не указывая своего имени. Получивший отвечает наугад.

Чтобы привлечь к себе внимание, я стал писать де­ вочкам грубости. Те отвечали наугад, возникали смеш­ ные ситуации. Наконец все они догадались, кто это писал, и стали забрасывать меня ответными грубостями.

Особенно яростной оказалась Маша. В нее-то я и влю­ бился. Я предложил ей «дружить». Она согласилась.

(У Маши был туберкулез тазобедренного сустава. Таких девочек мы жалели больше, чем горбатых: врачи гово­ рили, что они никогда не смогут рождать.) К концу 7-го класса меня выгнали из санатория, и я стал жить недалеко от него. Писал Маше письма, но она не отвечала. Решил съездить к ней на трамвае. Но как ехать на трамвае, я не знал. У меня было три рубля, но хватит ли этого на трамвай — неизвестно. Вторая проблема — где покупать билеты? Я шел пешком и мысленно ругал писателей: почему нигде в книгах не описана покупка билетов в трамвай (нас ведь учили, что литература — учебник жизни). Спрашивать про­ хожих было стыдно: я понимал, что смешно не знать таких мелочей.

Когда подошел к санаторию, попросил вызвать Машу.

Она долго не выходила, наконец вышла и спустила на нитке записку (первую в моей жизни «ксиву»).

В записке она рассказала о том, что одна девочка не­ давно получила письмо от мальчика. Письмо перехва­ тила воспитательница и при всех высмеяла девочку за «любовь». Маша просила больше ей не писать и не приходить.

Я вернулся домой, проклиная коварство девочек...

Ханжество в вопросах пола тесно связано с полити­ ческим ханжеством официальной идеологии.

Во 2-м или 3-м классе я задумался над проблемой деторождения у вождей революции. У Ленина была жена, но зато не было детей. Значит, Ленин хороший.

У Сталина были дети — воспитательница нам об этом говорила. Значит... об этом страшно подумать... Я пытался найти Сталину какое-либо оправдание, но не смог. Лишь классу к 7-му я простил товарищу Сталину столь непристойный грех...

Я уже упомянул, что из санатория меня выгнали. И выгнали вот за что.

В нашем классе был 20-летний парень. Воздействие его на класс было очень сильным. Он крутил романы с санитарками и рассказывал нам сексуальные подроб­ ности этих романов. Слушали мы его с восторгом, мечтая поскорее вырасти. Санитарки ему приносили вино, ко­ торым он делился и с нами.

Под его влиянием дисциплина в классе катастрофи­ чески упала. Дело дошло до того, что один ученик бро­ сил в учительницу чернильницей.

Сам я никогда не хулиганил и не очень грубил. Но, на мое несчастье, мы изучали Конституцию СССР. Когда я узнал, что все граждане имеют право на свободу слова, я стал осуществлять эту свободу на практике.

Как только учитель допускал, на мой взгляд, какуюлибо ошибку, я подымал руку и вежливым тоном уличал его в этой ошибке. По сути я систематически поддержи­ вал нарушения дисциплины в классе, т.к. придирался к любому неточному выражению учителя, когда он кричал на хулиганов.

В результате было созвано школьное собрание, кото­ рое постановило снизить мне оценку по поведению «за грубость в обращении с обслуживающим персоналом», а тому, кто бросил чернильницей, вынести выговор по школе. Непропорциональность наказания глубоко меня возмутила, и я стал вести себя еще наглее.

В это время в санаторий прибыл новый главный врач.

У него была идея-фикс быстрого излечения туберку­ леза. Для такого излечения он стал делать одну за другой операции, после которых больной сустав стано­ вился неподвижным. Неподвижность сустава — вот что нужно для излечения костного туберкулеза (через не­ сколько лет пришел новый главврач, у которого была диаметрально противоположная идея лечения — посто­ янное движение сустава)!

Вопрос об операции был поставлен и передо мной. Ко­ лебался я недолго, выбор был прост: или еще несколько лет санатория, или калека на всю жизнь, зато — сво­ бода. (Через много лет передо мной была поставлена по­ добная дилемма: или еще несколько лет в психтюрьме на Родине, или свобода вне Родины. Тут я колебался гораздо дольше.) Через несколько месяцев после операции мне разре­ шили ходить. Пять лет я не видел земли и поэтому в первые же дни решил выйти из санатория. В санатории был карантин, и выходить во двор запрещали. Меня на лестнице поймала медицинская сестра и повела к глав­ врачу. И надо ж было случиться тому, что по дороге к ней присоединилась воспитательница и пожаловалась, что я развращаю детей — играю с ними в карты. Глав­ врач выслушал обеих и сказал, что я вылечен и могу убираться из санатория...

Характеристику мне выдали плохую. Хорошие спо­ собности, но ленив, мнителен и груб с персоналом. С этой характеристикой я пошел в нормальную школу.

Завуч сказал, что плохих учеников у них достаточно и он не примет меня в школу.

Пришлось рассказать, за что выдали такую характе­ ристику (свобода слова и прочее). Он посоветовал, чтоб я делал замечания учителям наедине, после уроков, иначе я подрываю дисциплину и авторитет учителя.

Я согласился.

В этой школе преподавание велось хуже, чем в сана­ тории, и здесь я стал считаться неплохим учеником.

Не успел я освоиться с вольными детьми и вольной школой, как пришло ужасное известие. 5 марта умер Вождь. Весь класс рыдал вместе с учительницей. Я по­ нимал ужас происшедшего и думал о том, как мы будем теперь жить в капиталистическом окружении. К этим терзаниям добавились угрызения совести: все плачут, а я не могу выдавить из себя ни слезинки.

Социальное положение нашей семьи и инкубаторское воспитание ставили меня в двусмысленное положение, создавали раздвоенность восприятия действительности.

С одной стороны, я понимал, что живу в самой пре­ красной стране мира, возглавляемой самым мудрым и гениальным вождем всех времен и народов — Сталиным.

С другой стороны, я жил на социальном низу. Моя мать работала кухаркой в санатории в Одессе. Получала она 30 рублей в месяц. На такую сумму теоретически невозможно жить. Но практически можно. Мать не могла содержать двоих детей, и потому Ада жила у родственников матери в г. Фрунзе. Так что сестры своей я почти не знал.

В 7-м классе, по выходе моем из санатория, мы с матерью ютились на одной кровати в женском обще­ житии. По вечерам к девушкам приходили парни — один день матросы, другой день милиционеры. Они оста­ вались спать с девушками. Мать пыталась заглушить для меня всякие неприличные звуки, вроде того, как в СССР глушат зарубежные радиостанции, но столь же безуспешно.

Когда я был уже в 9-м классе, у нас появилась собственная комната.

Вокруг себя я видел такую же нищету, а у некоторых товарищей по школе и того хуже. Ведь я мог ходить в столовую к матери и там есть то, что не доедали больные.

Противоречие между идеологией и окружающей жизнью было вопиющим. Но усомниться в правдивости книг и учителей я не мог. Оставалось искать промежу­ точный выход. И он был найден, как самостоятельно, так и с помощью взрослых. Как живут наши правители, народ не знает, так как это является государственной тайной. Зато мы сталкивались со слоем населения, ко­ торый жил лучше. Это были продавцы (получали они мало, но зато воровали), учителя, врачи и курортники.

Основную массу этих «зажиточных» людей составляли в те времена в Одессе евреи. Естественно было стать антисемитом. Слепой национальный или социальный протест в России часто приводил и приводит к анти­ семитизму (Энгельс недаром назвал антисемитизм «со­ циализмом для дураков»).

Учился я отлично и считал, что все, кто учится плохо, — лодыри и негодные комсомольцы и с ними надо бо­ роться. Боролись мы (активисты класса) двояким спо­ собом. Во-первых, на комсомольских собраниях я вы­ нимал специальную записную книжку, из которой за­ читывал фамилии тех, кто подсказывал, пользовался шпаргалками или списывал у соседа. За такое поведение плохие ученики прозвали меня «жандармом школы». И я гордился этим прозвищем. Некоторые ученики реша­ лись бросать мне упреки прямо в лицо. Тогда на комсо­ мольском собрании я говорил об этом, доказывал, по­ чему мое поведение является правильным, и требовал, чтобы мои оппоненты доказали обратное. Они молчали, я издевался над их трусостью. Решения собрания при­ нимались почти единогласно, при нескольких воздер­ жавшихся.

Во-вторых, после уроков я оставался с отстающими учениками и занимался с ними по математике, помогал им готовить уроки.

Похвалы учителей вскружили мне голову. Развились непомерные гордыня и честолюбие. Они усугублялись тем, что большинство учителей были удивительно глу­ пыми (за все 10 классов я с любовью и благодарностью вспоминаю только трех учителей), и я считал, что лучше их разбираюсь в предмете.

Я мечтал совершить переворот в математике и фило­ софии. (Все свои мечты я излагал в дневнике. КГБ этот дневник в 1972 г. изъял, а мои столь обычные глупые юношеские мечтания послз^жили основанием для утвер­ ждения, что у меня с юности был «бред мессианства».) В стране царил культ Вождя и вообще сильных людей, гениев, которые ведут народ к сияющим вершинам ком­ мунизма. Неслучайно поэтому моими кумирами были Робеспьер, Дзержинский, Кармалюк (украинский раз­ бойник типа Робина Гуда) и почему-то Наполеон, а не Петр I.

Дореволюционную литературу я почти не любил (кро­ ме «Что делать?» Чернышевского и «Отцов и детей»

Тургенева). Во-первых, потому что писание идиотских сочинений о литературе по заданному плану вызывает отвращение к изучаемому автору. Во-вторых, мне было скучно читать всякие глупые переживания героев Тол­ стого, Тургенева, Гончарова и др. То ли дело Павел Корчагин! Кристально ясные мысли и поступки, ника­ ких тебе гнилых интеллигентских рефлексий. Писать о «Матери» Горького было скучно, но и здесь нравилась большевистская твердость Власова. Каюсь, Маяковский не нравился — слишком сложно писал...

В области половых отношений после чтения Дидро пришел к выводу: «Долой стыд!» (что и проповедовал соученикам и учителям). И вообще всю мораль нужно рационализировать, выбросив из нее все формальные приличия и предрассудки. Природный стыд помешал внедрить новую мораль в повседневную жизнь. (Мо­ ральные поиски диктовались не только стремлением к математизации морали, но и протестом против хан­ жества взрослых.) В конце девятого класса произошло чрезвычайное происшествие. Одна из одноклассниц родила ребенка.

Мы узнали об этом лишь в начале нового учебного года.

Все подруги перестали посещать ее и с негодованием обсуждали ее «проступок». Я предложил собрать по этому поводу комсомольское собрание. Обычно на ком­ сомольских собраниях присутствует классный руково­ дитель. Но я заявил классному руководителю, что ему на этом собрании делать нечего и он только помешает честному разговору (вообще я очень нагло обращался с учителями, а они прощали мне дерзости как лучшему ученику).

На комсомольском собрании я рассказал о поведении подруг «преступницы». Я сказал, что секс — личное дело каждого, что, конечно, она неразумно поступила, но ей надо помочь. Закончил я свою обличительную речь словами о том, что большинство учениц нашего класса лишь случайно избежали участи «пострадавшей», что они сами достаточно свободно ведут себя с матросами.

Никто не возразил, и собрание приняло решение помо­ гать молодой матери.

Энергии у меня было много. Не поглощалась она ни учебой, ни чтением книг, ни комсомольской деятель­ ностью в школе. К этому времени я прочно усвоил исти­ ну, что коммунист должен искать основное звено в обществе и все силы бросать на это звено. Основным была угроза войны, шпионаж и т.д. Одесса — погранич­ ный город. Естественно было прийти к мысле помогать ловить шпионов. В это время существовали «бригады содействия пограничникам», в которые входила моло­ дежь. Бригады эти по ночам ходили на границу, трени­ ровались в ловле шпионов, в стрельбе. Это было немного скучновато, но зато соответствовало взглядам на задачи в жизни.

Кончилось мое участие в бригаде печально. В ночь на 7-е ноября 1955 года нас вызвали на заставу и сообщили, что ожидается высадка шпиона.

Нас расположили между пограничниками на расстоя­ нии видимости. Лежим, ждем. Проходит несколько ча­ сов. Вдруг видим три фигуры. Я кричу: «Стой, кто идет?»

Оказалось, что это двое пограничников покинули свои посты и ведут пьяного в дым начальника заставы.

Первая реакция — донести на начальника заставы.

Вторая — сомнения в целесообразности нашей бригады.

Окончательно я порвал с бригадой после того, как на­ чальник заставы цинично изложил историю Берии. Он смаковал сексуальные похождения Берии, насилия над женщинами-политзаключенными. Одинаково омерзи­ тельными стали как Берия, так и начальник заставы.

Наступил 1956 год. К нам домой зашел один морячок, мичман. Рассказывал всякие истории. Между прочим сказал, что Ленин — очень хороший человек, а Сталин — гораздо хуже. Я вскипел и заявил ему, что если он будет говорить подобное, то заявлю куда следует.

Через некоторое время я написал заявление в КГБ с просьбой принять меня в школу КГБ. Цель простая.

Главное звено — война. Я не смогу воевать (костный туберкулез). Но со шпионами бороться смогу (о внутрен­ них врагах не думал, так как казалось, что они могут быть только шпионами).

Меня вызвали в КГБ. Я долго объяснял, что являюсь отличником, активным комсомольцем и т. д. Хочу вот, дескать, быть следователем. Мне ответили, что в следо­ ватели принимают после службы в армии, а так как я туберкулезник, то мое желание несбыточно. Я начал объяснять, что готов быть кем угодно, лишь бы работать в КГБ. Шифровальщиком — так как обладаю математи­ ческими способностями. Переводчиком — так как имею «5» по немецкому языку. Это не такое уж хорошее знание языка, но я готов изучить его в самом деле от­ лично. Они ответили отказом, ссылаясь все на тот же туберкулез.

Теперь я понимаю, что им было не до меня. Шел 1956 год, и каждый из них думал только о том, как бы не попасть в тюрьму за свои преступления. Ведь могли бы они мне предложить стать стукачом, секретным сотруд­ ником. Думаю, что с удовольствием согласился бы.

Перехожу к центральному для моего внутреннего раз­ вития моменту.

Как-то после уроков ко мне подошла моя близкая по­ друга, «соратница» по всяким комсомольским мероприя­ тиям, дочь крупного пограничного начальника, и ска­ зала, что она хочет мне рассказать что-то очень важное и секретное.

Она рассказала о секретном докладе Хрущева. Хотя она не знала и десятой доли того, что сказал Хрущев, но и рассказанного было достаточно, чтобы мгновенно рухнула основа всей моей идеологии — вера в гениаль­ ность и безграничную доброту к трудящимся товарища Сталина.

До вечера я ходил возбужденный по улицам, потом вызвал товарища и рассказал ему (он тоже был высоко­ идейный, и поэтому ему можно было все сказать). Мы пробродили всю ночь, обсудили все с разных сторон и в итоге пришли к выводу, что «все они — негодяи».

Они знали и молчали — значит, они трусы, не комму­ нисты, и Хрущев пал вслед за Сталиным. А если Сталин был мерзавцем, то нужно было молча исправить совер­ шенное им и не говорить об эторл вслух. (Впоследствии я встречал немало взрослых кретинов, которые утвер­ ждали то же самое.) В конце 10-го класса я принял участие в областной математической олимпиаде. Лучшими участниками олимпиады оказались еврейские юноши. Они были обра­ зованнее меня. Я сблизился с ними, так как мой анти­ семитизм был социальным, а не зоологическим. Дружба с одним из них пробила первую брешь в моем анти­ семитизме. Антисемитизм других стал вызывать у меня протест.

Когда я сдавал документы в университет, то услышал такой разговор между девушками, принимавшими доку­ менты: «Украинка? По морде видно, что еврейка. Спря­ таться ей не удастся, провалим на экзаменах».

Эти слова глубоко поразили меня. Значит, те, кто управляет страной, — антисемиты. Но ведь они комму­ нисты, они не имеют права быть антисемитами (себе, как частному лицу, я позволял быть антисемитом).

Возвращусь назад. В 9-м классе я съездил в Борзну, к бабушке. Я опять увидел, как она лечит детей, и прежние проблемы опять встали передо мной. И, ко­ нечно, я вспомнил о теории «особо ценного молока кор­ мящей матери». Начал читать книги по внушению и гипнозу. Стал гипнотизировать своих товарищей. Но внушение и гипноз не смогли объяснить излечения груд­ ных детей. На первом курсе университета наткнулся на дореволюционную книгу о телепатии. «Феномен» ба­ бушки стал проясняться. Я увлекся телепатией, а затем йогами.

Учиться в университете было легко. После лекций оставалось много свободного времени. Комсомольская работа внутри университета не удовлетворяла — борьба за успеваемость, коллективные посещения театров, кино. И всё...

Мы, несколько студентов, прочитали о математиче­ ском кружке в Московском университете, где студенты решали серьезные научные проблемы. Стали перед профессорами настаивать, чтобы и у нас открыли такой кружок. Открыли. Возглавляла его довольно глупая женщина (в Москве занятия проводили крупнейшие ученые). Она давала нам задачи из учебников. Было скучно. Кружок захирел и распался.

К комсомолу в это время я относился отрицательно, протестовал против демагогии, ура-оптимизма, против того, что пребывание в комсомоле сводится к оплате членских взносов.

Но один из моих друзей убедил меня, что нужно не критиковать комсомол, а собственной деятельностью переделывать его. Такую деятельность он видел в «лег­ кой кавалерии». (В дальнейшем наши пути резко разо­ шлись: он ушел в чистую науку, я пытался балансиро­ вать между научной и общественной деятельностью.

Несколько раз он приезжал в Киев, хотел ко мне зайти, но друзья предупредили его, что это опасно, и он не решился. Ну что ж, каждый имеет право на страх, если не моральное, то юридическое: он защитил диссертацию, стал заведующим лабораторией, получал почетные премии.) «Легкая кавалерия» состояла из студентов и молодых рабочих. Занималась она тем, что ловила проституток, воров, спекулянтов, «стиляг». Стиляг ловили и усовещали. Если это не помогало, им стригли волосы, разрезали брюки, срезали подошвы.

Я презирал стиляг за духовную пустоту, но протесто­ вал против расправы над ними. И в этом мне удалось добиться своего — мы перестали их ловить.

Когда удавалось поймать спекулянта, мы отнимали у него товар, прятали в специальный сейф и передавали спекулянта милиции.Отнимать товар мы не имели пра­ ва, но милиция нас в этом поощряла. Если спекулянту или вору удавалось замести следы, его били. Штаб наш находился в бомбоубежище. Когда наступало время бить, часть из нас, «слабонервные», удалялись из ком­ наты, затем включалась сирена, и начинались побои.

Бить мы тоже не имели права, но милиционеры совето­ вали бить, если нет прямых улик. Один из подростков, член нашего отделения кавалерии, очень увлекался по­ боями. Я это заметил и стал настаивать, чтобы его уда­ ляли во время побоев, — ведь из него растет садист.

Мы, несколько студентов — членов штаба, стали про­ тестовать против побоев. Но большинство очень логично доказывало, что мы — гнилые интеллигенты, что бить этих мерзавцев надо.

Нам было стыдно за свои слабые нервы...

Однажды мы поймали молодого вора. Он предложил свою помощь: «Я знаю места, где собираются бродяги, проститутки, воры, я помогу вам вылавливать их, если вы примете меня в штаб». Это предложение большин­ ству из нас показалось омерзительным, и мы отказали ему. Было ясно, что вором он стал по романтическим мотивам, а наш штаб привлекал его тем же — романтика поиска, культ силы.

Пребывание в «легкой кавалерии» постепенно откры­ вало глаза на многое, очень ярко изобличало методы и сущность борьбы с преступностью в СССР.

Я руководил торговым сектором. Мы заходили в сто­ ловую и заказывали еду и напитки. Затем заставляли официантов взвешивать поданное нам. Обычно оказы­ валось, что поданное гораздо меньше заказанного. Со­ ставлялся протокол. Директор или шеф-повар отзывал нас в отдельную комнату и предлагал водку, роскошные закуски и даже свои часы. Мы, как идейные комсо­ мольцы, и его предложения записывали в протокол.

Больше всего нам приходилось бороться со спеку­ лянтами. Я предложил вывесить в штабе плакат с ци­ татой Ленина: «Спекулянт — враг народа». (Вера в ма­ гическую силу слова была столь велика, что я думал, будто большинство молодых спекулянтов, увидев слова самого Ленина, поймут глубину своего падения и ис­ правятся.) После Московского фестиваля (1957 г.) в Одессе по­ явилось много негров, арабов и дрз^гих иностранцев.

Резко возросла проституция. Нас бросили на борьбу с проститутками. Мы ходили по паркам и вылавливали парочек из-под кустов. Было очень стыдно, но что по­ делаешь — чадо.

Помню, поймали одну девушку и привели в райком комсомола. Секретарь райкома стал держать перед ней громовую речь о чести советской девушки. Напирал он главным образом на то, что она подрывает престиж страны. Девушка упорно стояла на том, что ее половые органы принадлежат только ей и не дело комсомола вмешиваться в утилизацию их (говорила она, конечно, более грубо). Однако после угрозы тюрьмой она сдалась и признала свою вину.

Был у нас один рабочий парень, лучше всех усовещавший преступников. Однажды мы поймали сту­ дентку техникума, развлекавшуюся в парке с солдатом.

Наш оратор завел ее в отдельную комнату и стал го­ ворить ей о девичьей гордости, чести и прочем. Мы стояли за дверью и помирали от смеха — настолько это все было по-книжному банально. Но говорил он очень заразительно. Девушка забилась в истерическом плаче.

После беседы мы предупредили ее, что в случае повто­ рения преступления мы сообщим в техникум и ее от­ туда выгонят. Она поклялась, что никогда больше не будет этим заниматься.

Моя школьная учительница как-то попала в боль­ ницу. После выздоровления она рассказала мне сле­ дующее. Главврач больницы, еврей (она это подчеркну­ ла), держит в специальной палате здоровых людей. Их якобы лечат. На самом деле после «лечения» им выдают справки о наличии у них тяжелых заболеваний. По этим справкам они получают различные льготы — бесплат­ ный курорт, пенсию по болезни, освобождение от ра­ боты и т.д. Об этом знают все медсестры и врачи, него­ дуют, но боятся выступить против главврача. Учитель­ ница попросила, чтобы я расследовал это дело. Но, пре­ дупредила она, у главврача сестра — заведующая здрав­ отделом района. Если она узнает, что им заинтересо­ вались, он будет переведен в другую больницу.

Я написал заявление в милицию, в котором предупре­ дил о необходимости провести расследование очень скрыто. Милиция обещала разобраться. Только через четыре месяца меня вызвали в милицию. Там сообщили, что главврач уже четыре месяца как не работает в больнице и что мои сведения не подтвердились.

Мой друг К. поймал с поличным трех человек, кото­ рые воровали стройматериалы (они вывозили их целы­ ми машинами). Двоих из них он привел в милицию. Он заставил милиционеров составить протокол допроса. Ми­ лиция обещала прислать следователей на стройку, с ко­ торой воровали стройматериал. Следователи приехали на стройку через месяц. Естественно, они не обнаружили хищений.

Весной состоялся слет «легкой кавалерии». На этом слете мне вручили похвальную грамоту ЦК ЛКСМУ.

Но, увы, мне было стыдно принимать эту грамоту: на слете случилось крайне некрасивое происшествие. Один из «кавалеристов» поймал шпиона. Настоящего шпиона.

Он сдал его милиционеру. «Кавалеристу» вручили та­ кую же грамоту, как и мне. А милиционеру были вру­ чены именные золотые часы. Все «кавалеристы» знали эту историю и с негодованием восприняли все эти грамоты...

Моя подруга стала секретарем штаба. Однажды на­ чальник штаба и его заместитель предложили ей им­ портные туфельки, конфискованные у спекулянта. За­ тем они намекнули, что будут снабжать ее еще более ценными вещами (им трудно было скрывать от нее свои операции). Она отказалась.

Мы начали тайное следствие. Обнаружилось, что на­ чальник и его заместитель спекулируют вещами, ото­ бранными у спекулянтов. Из-за нашего математическо­ го педантизма следствие это затянулось.

Наступила экзаменационная сессия, и мы перестали ходить в штаб. После экзаменов узнали, что начальник штаба и его заместитель заволокли в штаб проститутку и изнасиловали ее. Райком комсомола распустил наш штаб, даже не созвав всех членов штаба: они не хотели, чтобы слухи об этом происшествии распространились широко. Насильники не были даже привлечены к су­ дебной ответственности.

Удар был очень силен — удар по вере в возможность как-либо бороться с мерзостью в нашем обществе.

В газетах сообщили, что должен открыться X III съезд комсомола. Мы, несколько комсомольцев факультета, написали письмо к съезду. В этом письме мы писали о формализме в комсомольской работе, о том, что боль­ шинство комсомольцев ничего не делает в общественном плане, а в своем быту многие позорят звание комсо­ мольца. Основное предложение заключалось в открытой беспощадной чистке комсомола от всякой мещанской дряни, в усилении требований при приеме в комсомол.

Дальше шли предложения найти настоящие, захваты­ вающие дела. Например, собирать силами комсомольцев средства для постройки космической ракеты.

После жарких дискуссий к нам присоединился секре­ тарь комсомольской организации факультета. Он при­ писал в письме свое особое мнение, немного отличное от нашего, менее радикальное.

Мы с волнением ждали ответа из ЦК ВЛКСМ. Ответ пришел благоприятный. Нам сообщили, что наше письмо обсуждалось в ЦК и будет обсуждаться на съезде.

Мы с нетерпением ждали съезда. Увы, на съезде даже краем не затронули проблемы, выдвинутые нами. На этом съезде, как и на всех других, царил барабанный бой по поводу грандиозных свершений комсомола на целине. От своих товарищей, поехавших поднимать це­ линные земли, мы уже знали, что в большой мере то, что пишется в газетах о целине, является очередной демагогией.

Преподаватель истории КПСС на семинаре предло­ жил обсудить решения X III съезда комсомола. Я вы­ ступил и назвал съезд «съездом трепачей». После семи­ нара преподаватель отозвал меня в сторону и объяснил, что за такие слова у меня могут быть большие непри­ ятности. Я гордо отвечал, что теперь не сталинские вре­ мена и каждый имеет право говорить все, что хочет.

Преподаватель лишь пожал плечами.

Под воздействием X X съезда и Венгерской революции 1956 г. по всем крупным университетам прошла волна свободомыслия. В Московском, Ленинградском и Киев­ ском университетах стали возникать подпольные и полуподпольные организации. Они были разгромлены.

Но мы, стзщенты младших курсов Одесского универси­ тета, ничего об этом не знали. О событиях в Венгрии мы судили по газетам.

Волна свободомыслия предстала в Одесском универ­ ситете в виде стенной газеты «Мысль». Эпиграфом к га­ зете служило изречение Декарта «когито эрго сум»

(«мыслю — значит существую»). Вышло два номера газеты, вызвавшие огромный интерес у студентов. Я приготовил статью в третий номер.

В газете обсуждались вопросы о джазе, Есенине (тогда мы впервые прочли его стихи), футуристах.

До нас дошли слухи, что было заседание партийного бюро факультета, на котором осудили газету за буржу­ азную идеологию. Одним из аргументов послужил зло­ получный эпиграф. «Почему не «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»? Почему идеалистический афо­ ризм?»

Я встретился с секретарем комсомольского бюро фа­ культета и взволнованно потребовал, чтобы тот объяс­ нил, за что запретили газету. Секретарь сказал, что редакторы газеты — стиляги, что у них, кажется, были связи со спекулянтами. Увы, я удовлетворился таким объяснением. На старших курсах прошли комсомоль­ ские собрания, на которых редакторов газеты исклю­ чили из комсомола, а следовательно, и из университета.

Через несколько лет я прочел детективную повесть популярного в то время советского «детективщика»

Ардаматского, в которой эта история пересказывалась.

Статьи в газете были поданы в совершенно лживом свете. Ардаматский в повести связал редакторов газеты со спекулянтами, а спекулянтов с ворами и шпионами.

На третьем курсе меня избрали секретарем комсо­ мольской организации курса. Но я не успел на этом посту почти ничего сделать.

У нас были шефы — рабочие одного из заводов. Не помню точно: может быть, мы были их шефами. Мы договорились, что будем проводить совместные культур­ ные мероприятия. Они просили также, чтобы мы по­ могли нескольким из них поступить в университет. Был конец учебного года, и единственное, что я выполнил, была подготовка одного рабочего на физико-математи­ ческий факультет университета.

К 3-му курсу у меня появилось много интересных друзей неуниверситетского круга. Один из них был знатоком идеалистической философии разных направ­ лений. Мне было очень интересно с ним спорить, но я всегда терпел поражения, т.к. он лучше меня знал даже ту единственную философию, с которой я был немного знаком, — марксистскую.

Приблизительно в это же время я подружился с до­ черью моего бывшего школьного учителя логики — Сикорского. Он бросил школу, стал писателем, членом Союза писателей. Писал и пишет он бездарно. Взгляды его представляли смесь украинского национализма и официальной демагогии. Национализм — с ним я столк­ нулся впервые — меня шокировал (сейчас я понимаю, что кое-что он говорил справедливо). Официальная де­ магогия была еще более отталкивающей.

Но человек он был все же сравнительно умный, и по­ этому спорил я с ним увлеченно.

Однажды я рассказал ему о моем друге-идеалисте и объяснил, что нам так плохо преподают философию, что мы не способны дискутировать с идеалистами. Я доба­ вил, что нужно преподавать в институтах и идеалисти­ ческую философию.

В другой раз я высказал ему сомнение в глубине ле­ нинского определения материи (в «Материализме и эмпириокритицизме»), а также экгельсовского опреде­ ления жизни. Приблизительно через месяц после нашей последней встречи меня вызвали в отдел кадров уни­ верситета. Заведующий отделом кадров (обычно это бывшие кагебисты, но тогда я об этом не знал) очень радушно меня принял и стал расспрашивать о моих планах на будущее. Я сухо отвечал, так как было не­ понятно, зачем ему это нужно. Наконец я напрямик спросил его, зачем он вызвал меня. Он объяснил, что все мои преподаватели так восторженно обо мне отзы­ ваются, что ему захотелось познакомиться с таким не­ обыкновенным студентом. Помимо того, что это было явной неправдой, моя гордыня к тому времени уже по­ убавилась, и мне было неприятно выслушивать столь лестные слова. Я насторожился.

Он перешел к моим взглядам. Я отвечал еще более сдержанно (хотя вовсе не видел для себя какой-либо опасности: я верил, что времена Сталина ушли без­ возвратно). Наконец он спросил, есть ли у меня друзьяидеалисты, а затем — есть ли у меня знакомые в такомто институте (именно там, где работал мой друг). Сразу все стало ясно — донес Сикорский (никому другому об этом друге я не рассказывал).

Я с облегчением вздохнул:

фамилии друга Сикорский не знал. Моя тактика в этой беседе стала мне ясной. Я решил играть роль эдакого тщеславного дурачка и болтуна.

Я начал многословно пересказывать все, что читал по марксизму. Он делал вид, что в восторге от моей эру­ диции, но все время наводящими вопросами сбивал на нужные ему темы. Глупость так и выпирала из его комментариев насчет моих излияний. Было весело играть в эту несколько опасную игру. Перешли к «Ма­ териализму и эмпириокритицизму» (он сам спросил об этой работе). По поводу определения материи я спросил у него совета, как мне разобраться в нем, — это так гениально, что простому студенту малодоступно. Он искренне признался, что ему это тоже сложно.

Затем он вновь заговорил о друзьях. «Есть ли у вас друзья в университете?» Я объяснил, что так углубился в изучение математики, что не имею времени на друзей.

— Но ведь есть же люди, с которыми вы беседуете о философии?

— Да, конечно.

— Среди них, видимо, есть умные люди? Я бы хотел с ними познакомиться.

— Пожалуйста. У меня есть знакомый писатель, Си­ корский. Мы с ним часто встречаемся и спорим.

Он спросил адрес. Я дал. Затем завкадрами спросил, какие проблемы мы обсуждаем.

— Есть ли жизнь на Марсе. Сикорский доказывает, что нет, а я обратное.

Я многословно объяснил ему, что моя точка зрения и есть истинно марксистская. Он согласился.

Теперь я думаю, что поступил тогда нехорошо, так как не было стопроцентной уверенности, что донес Сикорский.

Завкадрами спросил, не пытался ли я встретиться с кем-либо из известных людей. Я решил над ним по­ издеваться и рассказал о своей поездке к Кржижанов­ скому Глебу Максимилиановичу.

Я в самом деле ездил к Кржижановскому, другу Ленина, человеку, который выступал против Сталина.

Мне хотелось узнать, как объясняет сталиниану ле­ нинец. Но, когда я приехал к Кржижановскому, мне открыла дверь старая женщина и сказала: «Я ихняя служанка. Глеб Максимилианович тяжело болен и ле­ жит в Кремлевской больнице». Меня настолько поразил тот факт, что у ленинца есть служанка, что я и думать перестал о встрече с ним.

О служанке и о том, что Кржижановский — Друг Ленина, я не сказал.

Очи завкадрами заблестели от удовольствия, он вы­ нул записную книжку и попросил сказать адрес, фа­ милию и прочие данные. Я злорадно дал их. Когда он записал все, что я рассказал, я с невинным видом со­ общил ему о том, что Кржижановский — старый боль­ шевик и прочее. У товарища на мгновение проскольз­ нуло разочарование, но затем оно сменилось восхище­ нием личностью Кржижановского. Он окончательно по­ нял, что я безопасный дурак, и поспешил закончить беседу. Мы стояли на пороге и сердечно жали друг ДРУГУ Руки. Под занавес я спросил его, зачем все же он вызвал меня. Он повторил, что безумно жаждал по­ знакомиться с таким необыкновенным студентом, и предложил заходить к нему всегда, когда у меня воз­ никнет сложная идейная проблема.

Так прошел первый в моей жизни допрос. В 1964 году я попытался повторить эту тактику болтуна-дурачка, но следователи были умнее, и номер не удался.

Вторая история с Сикорским тоже занимательна.

Я прочел его новую повесть. В ней рассказывалось о том, как простой советский парень стал семинаристом и начал деградировать умственно и морально. Каково же было мое удивление, когда я узнал в этом семинаристе себя — большое число моих идей, которые я пропове­ довал Сикорскому, было вложено в уста семинариста.

Но возмутило меня то, что он соединил мои идеи с противоположными. Я спросил дочь Сикорского об этой повести. Она подтвердила, что отец уверен, что я стану религиозным человеком и плохо кончу. (Все дело было в том, что я тогда заинтересовался проблемой смысла жизни, а в тогдашней официальной литературе эта проблема считалась сугубо религиозной.) Однажды мы узнали, что в Доме литераторов состоит­ ся доклад бывших священников, отрекшихся от ре­ лигии. Мы с товарищем пошли послушать. Молодые священники рассказали о своей учебе в семинарии и дальнейшей службе батюшками. В центре доклада были сексуальные похождения библейских святых. Осветив эту проблему, они перешли к сексуальным похожде­ ниям знакомых им священников. Мы с другом, ате­ исты, были возмущены скабрезностью «отреченцев».

Особенно гнусным была реакция женской половины публики — поэтесс и писательниц. В самых пикантных местах они похотливо хихикали.

После доклада мы подошли к Сикорскому и завели речь о его повести. Нас перебила какая-то молодая де­ вица. Она заявила ему, что узнала себя в семинаристе, привела Сикорскому несколько цитат, тождественных ее словам. Затем она с возмущением указала на те идеи, которых она никогда не проповедовала. Мы с другом рассмеялись и объяснили ей, откуда у семинариста эти идеи. Сикорский стал объяснять интимный процесс творчества и «синтезный» образ семинариста. Мы за­ явили, что простое смешение противоречащих идей ве­ дет к извращению этих идей и является примитивным способом дискредитации идеологии противника. Он напророчествовал мне и девице мрачное идейное будущее.

(Интересно, что сейчас с нею?) После окончания третьего курса я задумался о бу­ дущей работе. Основная идея времен десятого класса оставалась прежней: нужно найти самое важное звено.

Добавилась мысль о том, что каждый должен честно делать свое дело на своем месте. (Только через не­ сколько лет я узнал, что это называется «философией малых дел» и в свое время противопоставлялось народо­ вольцам.) Какое же звено было самым важным? В то время много говорили о диспропорции между сельским хозяй­ ством и промышленностью, о большой отсталости сель­ ского хозяйства. Я и сам видел нищенскую жизнь кол­ хозников. Поэтому вывод был сделан быстро — нужно ехать в сельскую школу и подымать культуру крестьян.

Положение с преподаванием обстоит очень плохо. Ни­ щенская зарплата, отсутствие творчества отпугивает юношество от профессии учителя. Но если часть мо­ лодых учителей в городе все же достаточно энергична и умна, то на село едут самые пассивные и глупые, не­ удачники. У меня были математические способности, была энергия, и потому мне казалось, что я смогу при­ нести пользу в селе.

Я пришел в областной отдел народного образования и попросил направить меня в сельскую школу. Заведу­ ющий отделом посмотрел на меня как на идиота, но направление все же дал.

Село находилось в 60 км от Одессы. Село маленькое, одна улица. В школу ходили ученики и соседнего села.

Школа — так называемая растущая (раньше это была четырехлетка, сейчас шестилетка, а будет восьмилеткой). Я преподавал арифметику, геометрию и физику в 5-м и 6-м классах. В пятом классе одиннадцать уче­ ников, в шестом — двадцать.

Зарплата — 50 рублей, из которых половину я от­ давал своей хозяйке на приготовление пищи. За кровать в хате платил колхоз.

Больше всего меня вначале поразила нищета крестьян. В селе треть — туберкулезные. У некоторых крестьян — собственные коровы. Но все молоко они сдавали в колхоз. У моей хозяйки была дочь лет шести.

Она почти никогда не пила молока.

С коллегами было скучно: мужчины говорили лишь о выпивке, а женщины — об огородах, которые им вы­ делил колхоз, и об одежде. Отдушиной стала учитель­ ница русского и немецкого языков Алла Михайловна.

Она закончила Педагогический институт и, как и я, первый год преподавала. Мы проводили с ней вечера, беседовали о литературе, учениках и порядках в школе.

Порядки казались нам дикими.

Директор школы — пьяница. Нередко пьяным при­ ходил на уроки. Он постоянно вмешивался в наше пре­ подавание и требовал, чтобы мы ставили даже самым плохим ученикам хорошие отметки.

Осенью нам систематически срывали уроки — всех учеников забирали на поле помогать колхозу убирать урожай.

Вспоминается яркая картина. Мы чистим кукурузу.

Вдали на дороге появляется фигура директора на вело­ сипеде. Он падает. Ученики комментируют: «Бардюг снова пьян».

Дисциплина в школе очень плохая. На уроках — гам.

На замечания учителя почти никто не реагирует. Ученик пятого класса на мое замечание как-то ответил: «Я тебе вторую ногу переломаю». В отсутствии дисциплины был повинен и я. Я не сумел найти меру между строгостью и лаской. Мне казалось, что нужно воздействовать только на разум детей и давать им возможность сво­ бодно развиваться в умственном отношении. Они меня “ 5310 V любили за юмор на уроках, но почти не слушались.

Учительницу русского языка слушались и того меньше.

В каждом классе сидели переростки. В пятом классе, например, была девица лет восемнадцати, в шестом классе — парень и девушка по 19 лет (мне было 20). Оба переростка из шестого класса — туберкулезные. Де­ вушка из пятого класса — просто ленивая и глупая баба.

Вот весь пятый класс решает контрольную работу.

Она встает и подает чистый лист бумаги: «Леонид Ива­ нович, я ни... не понимаю». Я краснею, внимательно изучаю классной журнал. Класс затих — ждет моей реакции. Наконец я срывающимся голосом прошу ее выйти из класса. Она отказывается. Я пытаюсь силой вытолкнуть ее. Она нагло улыбается и старается своими грудями дотронуться до меня.

Некоторые ученики приходили на уроки пьяными.

В школе не было ни одного прибора. Я настаивал, чтоб их закупили, но директор и ухом не вел. Однажды я должен был рассказать детям о сообщающихся со­ судах. На урок пришел учитель украинского языка. Я рассказал на пальцах о сообщающихся сосудах, а в ка­ честве примера указал на шестнадцатилетнего парня, который часто приходил на уроки пьяный. Вот он спускается к отцу в подвал, достает шланг, вставляет его в бочку и пьет вино. Он и бочка — сообщающиеся сосуды. Класс в восторге от такой физики.

После урока коллега меня утешил: «Вот видите, вам удается обходиться без приборов».

Мы с Аллой Михайловной говорили с другими учите­ лями о необходимости изменить порядки в школе.

Всего было 9 учителей, из них 4 поддержало нас, 3 — против:

директор, его жена и учительница ботаники, бывший агроном, которая была благодарна директору за то, что он помог ей избавиться от каторжного труда агронома («легкий» хлеб учителя не прошел ей даром: после учеб­ ного года она отправилась в санаторий лечиться от нев­ роза, приобретенного за год преподавания).

После первой четверти я в 5-м классе поставил пять двоек, учительница русского языка — 10 (из 11 возмож­ ных). На диктанты по русскому языку было страшно смотреть. Лучшие ученики делали по двадцать ошибок, худшие — по 70 и более. До Аллы Михайловны русский язык преподавала жена директора — совершенно не­ грамотное существо.

Положение стало невыносимым.

Мы с Аллой Михайловной написали письмо в райком партии и в районный отдел народного образования с изложением дел в школе.

О письме узнал директор и заявил, что из-за нашего заявления пострадаем только мы. Еще не поздно по­ ехать в районный город и забрать заявление.

Слух о письме разошелся среди колхозников, отно­ шение ко мне стало теплее. Однажды утром меня раз­ будила хозяйка и сказала: «Вечером к Бардюгу приеха­ ли из района и целую ночь пили вино». Стало ясно, что мы проиграли.

Комиссия пришла на урок не к директору, а к нам.

Аллу Михайловну заставили провести диктант. Вечером мы вдвоем сели проверять его. Если в диктанте 70-80 ошибок, то неизбежно пропустишь часть ошибок. Сна­ чала тетрадь проверяла она, потом я, потом снова она.

И, несмотря на такой тройной фильтр, несколько оши­ бок было пропущено, что и было поставлено ей в вину.

На следующий день было проведено педагогическое со­ брание. Оказалось, что нас только двое, — остальные либо сохраняли нейтралитет, либо выступили против нас.

Основное обвинение нам — несоблюдение методики преподавания. По отношению ко мне это отчасти было справедливо: во-первых, я не изучал методики в уни­ верситете, во-вторых, многие из методических указаний, о которых говорил мне директор, казались мне (да и сейчас кажутся) нелепыми. Относительно Аллы Михай­ ловны такое обвинение было ложью — в институте ей за пробные уроки всегда ставили «отлично».

Далее нас обвинили в склочничестве, и в заключение педагогическое собрание вынесло нам троим (и директо­ ру все же) по выговору с занесением в личное дело.

(Через некоторое время мы узнали, что директору вы­ говор остался устным.) Алла Михайловна стала настаивать на том, чтобы мы покинули школу. Я доказывал, что у нас нет морального права покинуть учеников. Но учеников она ненавидела теперь почти так же, как учителей (она была беремен­ ной, и это усиливало ее переживания из-за беспорядков на уроках). Я пытался приучить учеников к чтению художественной литературы. Она зло высмеивала эти попытки и, в частности, мои художественные вкусы (в этом последнем она была по существу права). В конце концов она уехала. Я посетил ее позднее в Одессе. На нее страшно было смотреть. Ребенок родился мертвым (врачи объяснили это нервным перенапряжением).

Она стала мизантропкой.

Я мог бы обратиться в Облоно — там работали мои друзья. Но бороться с помощью блата казалось мне аморальным.

После ухода Аллы Михайловны стали распределять ее предметы между учителями. Началась перетасовка всех уроков. Мне предложили физкультуру. Я объяс­ нил, что в школе был освобожден от физкультуры. За­ тем предложили военное дело, труд, пение, рисование.

От всех этих предметов я отказался (ставка делалась на то, что, если я стану зарабатывать больше, я стану покладистее).

Наконец мне предложили немецкий язык. Я плохо знаю немецкий, но остальные учителя еще хуже. Для детей я все же лучший вариант. Согласился. Но в учи­ тельскую ворвалась учительница ботаники и стала обвинять меня в том, что я забираю у нее уроки. Я пред­ ложил ей забрать немецкий язык себе. Директор вынес соломоново решение: ей 3 урока немецкого в 6-м классе, мне 2 урока — в 5-м. Договорились.

Я дал несколько уроков немецкого, когда учительница ботаники предложила поменяться — ей, дескать, трудно.

После обмена она попросила меня помочь подгото­ виться к первому уроку в 5-м классе: «У вас ведь уже есть опыт». Я пришел к ней домой, она поставила на стол вино, и, попивая его, мы стали готовиться к уроку.

Оказалось, что немецкий она изучала в школе, в инсти­ туте учила английский и в итоге не знает ни того, ни другого.

Меня душил смех: из алфавита она знала только о, а, е, 1. Наконец ока русскими буквами написала в учебнике немецкие слова, а под ними — перевод.

Анекдоты мне всегда нравились, и поэтому я попросил разрешения присутствовать на уроке. Она разрешила.

На уроке я сел за парту с самым хулиганистым пар­ нем. Учительница начала читать текст. Ошибка за ошибкой. Лучшие ученики (они ведь одну четверть учились у Аллы Михайловны и знали немецкий язык в пределах изученного) стали поправлять. Затем урок стал превращаться в травлю учительницы — самые плохие ученики поправляли ее как хотели.

Хулиган рядом со мной толкнул меня под бок (они со мной не больно церемонились) и произнес: «Да ведь она ничего не знает». Я взглянул на него строгим, «педаго­ гическим» взглядом, но педагогично ответить не смог.

Я ожидал, что после такого урока она отдаст мне не­ мецкий язык. Не тут-то было! На перемене она спро­ сила меня: «Ну, как?» Я остолбел от такой невозму­ тимой наглости и пролепетал: «Да ничего для первого раза. Вот только неудобно, что ученики поправляют учителя». — «Что же мне делать?» Я, поколебавшись, посоветовал: «А вы скажите им, что вы специально делаете ошибки для того, чтобы проверить их знания».

На следующей неделе ко мне на перемене подошли пятиклассники и хором сообщили: «Леонид Иванович, знаете, что она придумала? Хитрющая какая!» И они рассказали о «ее» уловке.

В конце учебного года она дала ученикам годовую контрольную работу — диктант, который должна была отослать в районный отдел народного образования. Ди­ ректор попросил меня помочь ей проверить диктант (думаю, что он догадывался о положении с успевае­ мостью). Я сел рядом с ней и начал проверять тетради.

Это было нечто чудовищное. В каждом большом слове 2-3 ошибки. И масса ошибок у лз^чших учеников — при­ знак того, что это ошибки учителя. Например, все суще­ ствительные писались с маленькой бзлквы.

Подошел директор, и я объяснил ему ситуацию. Вы­ ход он через некоторое время нашел: «Вы исправляйте ошибки красными чернилами, а вы — синими». Мы последовали его совету. Но отсылать такой диктант в район нельзя. Она дала этот же диктант во второй раз.

Подозреваю, что она написала его на доске, а ученики списали (о таких диктантах в некоторых школах я слышал). Во всяком случае, ко мне она больше не обращалась.

Может возникнуть вопрос: как я мог пойти на под­ лог с диктантом, начав с протеста против завышения отметок?

Прошел целый учебный год, я присмотрелся к поло­ жению дел в школе, к директору. Я убедился в том, что по сути директор не так уж виноват. Мы, например, требовали выгнать из 5 класса двух великовозрастных учеников, т.к. они разлагают остальных. Осталось бы 9 человек в классе. Как нам объяснили, в таком случае класс был бы закрыт. За этим последовало бы закрытие школы. Ученикам пришлось бы ходить в соседнюю шко­ лу, в 10 км от нашего села, как ходили ученики 7-10 классов. Колхоз отказывается выделять машины для перевозки детей. По дороге ученики курят, дерутся, часто вовсе не доходят до школы. Для малышей 1-6 классов все это было очень плохо. Если бы отметки ста­ вились правильно, то нас бы всех разогнали за плохую успеваемость, прибыли бы такие же плохие учителя и ничего бы не изменилось. Сам директор смертельно ску­ чает на своей работе, у него давно уже нет иллюзий, что он может что-то изменить. Источник средств для обеспечения семьи главным образом — личный огород.

Его пьянство — попытка уйти от безрадостной и бес­ смысленной жизни.

Нужно менять не директора, а всю систему образова­ ния, построенную на демагогии, очковтирательстве, про­ центомании и т.д. Систему образования нельзя изме­ нить, если не изменить всего общества. Но я не видел тогда людей, которые боролись бы за изменение обще­ ства. Я выбрал для себя новый путь — путь в науку, философию, искусство. Я понимал, что это бегство, но не видел другого выхода, выхода хотя бы чисто лично­ стного. Решил вернуться в университет. Я все больше ощущал недостаток своего образования, узость пони­ мания искусства, философии и т. д.

После отъезда Аллы Михайловны стало вовсе невы­ носимо. Школа занимала 2-3 часа в день, полчаса — под­ готовка к урокам. Книг почти нет (на 25 рублей много книг не купишь). Разговаривать не с кем.

Я подружился со сторожем школы, в прошлом учи­ телем арифметики. Это был совершенно безграмотный старик. Но с ним хоть о чем-то можно было говорить.

Он рассказывал о довоенной жизни, о войне, любил рассуждать о любви и смерти.

Затем я познакомился с учеником 10-го класса. Мы подружились, так как он интересовался очень многими вопросами. Знаний у него было мало, зато он с удо­ вольствием слушал меня и даже вступал в споры. Я рассказывал ему о высшей математике, философии, телепатии, литературе, обучал различным играм. Вся его семья, и он в том числе, болела туберкулезом легких.

Он дружил с моей ученицей из 6-го класса, 19-летней девушкой. Из-за туберкулеза она не могла учиться систематически. Мы собирались у нее дома и все вечера проводили за играми или рассказами.

Я посоветовал ей самой скоростным методом изучить предметы за 7-й класс и сдать экзамены в соседней школе, чтобы с нового учебного года поступить в техни­ кум. Стал диктовать ей тексты по русскому языку. Вна­ чале она делала по двадцать ошибок, затем по 2-3 ошиб­ ки. Подготовил ее также по алгебре и геометрии. Все экзамены она сдала на «хорошо».

Весной в колхоз приехали молодые специалисты — зоотехник и агроном. Они собирались после работы, очень уставшие, и обдумывали грандиозные планы пре­ образования колхоза. Я завидовал их усталости и пла­ нам. Они посмеивались над моей беспомощностью в школе. В это время шел кинофильм «Коллеги» по книге Василия Аксенова. В этом фильме молодые специалисты наталкиваются на всякие препятствия, но мужественно преодолевают их. Мои новые друзья, ссылаясь на этот фильм, стыдили меня за намеченный побег из села.

Было стыдно, но сил оставаться в селе уже не было.

Через год они тоже сбежали от «идиотизма деревен­ ской жизни».

КИЕВ

Покончив со своей педагогической карьерой, я пере­ ехал в Киев, так как к этому времени женился.

В Киеве я поступил на 4-й курс университета. В Киев­ ском университете преподавание математики велось на более высоком уровне, и потому было интёреснее.

На 4-м курсе преподавали диалектический материа­ лизм. Преподаватель оказался умным, вел преподавание не по книгам, с акцентом на диалектике. Увлечение философией стало более серьезным. На семинарах по философии вспыхивали споры, в которых активно участвовали 3-4 студента. Проходили мы также полит­ экономию капитализма. Первые главы «Капитала»

Маркса оказались очень интересными, но затем стало скучно, так как преподаватель оказался неумным, а самостоятельно изучать «Капитал» не хотелось.

На се­ минарах по политэкономии мы постоянно фрондировали:

задавали преподавателю каверзные вопросы, проводя параллель между капитализмом и тем социализмом, в котором все мы жили.

Хотелось лучше познакомиться с философией йогов и близкими ей философско-религиозными течениями, а также телепатией. Для этого я поехал на месяц в Москву. Там достал у знакомых билет в библиотеку имени Ленина. Оказалось, что в библиотеке этой — огромные книжные богатства и, в частности, по интере­ сующим меня вопросам. Но именно по этим вопросам книг почти не выдавали. Мне посоветовали выписывать книги по специальному каталогу, по которому эти книги почему-то выдавали. Мистикой я быстро пресытился, стало скучно: фантазия человеческая довольно ограни­ чена, а отсутствие каких-либо критериев истины в ми­ стических писаниях делает эти фантазии беспочвенны­ ми. С этих времен у меня остался интерес лишь к худо­ жественной стороне мистических произведений (боль­ шинство из них бездарны и в этом отношении, но от­ дельные книги великолепны, например, произведения Шюре). Психология йогов объясняла кое-что из психо­ логии обыденной жизни. Очень важной показалась мысль о том, что психику нужно развивать, что психи­ кой надо управлять. Сразу же напрашивалась связь с идеей марксизма о необходимости создания общества, в котором прогресс определяется сознанием людей, а не механическими законами политэкономии.

По раджа-йоге начал было заниматься сосредоточе­ нием. Но после двух недель занятий как-то на лекции вдруг оказалось, что я настолько сосредоточивался на одной мысли, что терял всякую связь с действитель­ ностью. Я испугался, так как понял, что без опытного руководителя я могу испортить свою психику.

Очень большое влияние оказала этика йогов. Впервые я столкнулся с тонким анализом отношения человека к себе, к другим людям, к Богу и т. д.

Тезис йогов:

«тело — храм духа, и потому нужно бережно отно­ ситься к телу» противоположен традиционно-христиан­ скому пренебрежению и даже презрению к телу. Хотя по характеру своему я ближе к христианству в этом плане, йоговское отношение к телу казалось и кажется мне более близким науке.

Первый самиздат, с которым я столкнулся, был сам­ издат по йоге, теософии и антропософии, хиромантии.

Лишь после окончания университета попались первые произведения художественного самиздата — стихи Во­ лошина, Цветаевой, Мандельштама, выступление Паус­ товского в защиту Дудинцева.

На почве увлечения йогой я познакомился с одним инженером. Сблизил нас также интерес к научной фан­ тастике.

Мой новый друг увлекался абстрактной живописью.

Мне она была непонятна, но к тому времени я научился уже с уважением относиться ко взглядам и интересам других людей. Он мне пытался объяснить смысл абстрактной живописи, но я так ничего и не понял. Зато пришло увлечение Врубелем, Рерихом, Чюрлёнисом и поздним Ван-Гогом. Я, наконец, осознал, что попытка постичь прекрасное с помощью одной только мысли обречена на провал (мысль приходит вслед за интуи­ тивным постижением).

По мере погружения в литературу о телепатии инте­ рес к паранормальным явлениям возрастал. Мы с груп­ пой товарищей пошли на кафедру психологии и пред­ ложили организовать кружок телепатии. Один из преподавателей психологии заявил: «Ну, что ж, увле­ чение телепатией лучше, чем некоторые другие увле­ чения студентов». И согласился помочь нам в органи­ зации экспериментов.

Я сделал доклады по телепатии в нескольких инсти­ тутах, чтобы привлечь специалистов разных профилей в наш кружок.

К этому времени в советской печати появились пер­ вые статьи о телепатии. Из них я узнал о том, что в Москве живет сотрудник академика Бехтерева — Б. Б.

Кажинский, который вместе с Дуровым и Бехтеревым проводил эксперименты по телепатии в 20—30-х годах.

Я списался с Кажинским и приехал к нему. Кажинский встретил меня очень радушно, так как видел во мне одного из молодых людей, которые продолжат то, что было сделано в телепатии до войны. За столом сидело нас четверо — Кажинский, его жена, молодой медик Э. Наумов и я. Наумов, улучив минуту, предложил по­ мочь ему в псевдотелепатическом эксперименте — под­ талкивать его в нужные моменты ногой. Я согласился.

Во время демонстрации фокуса Кажинский пытался обнаружить обман, но нам удалось надуть его. Он серьезно поверил в то, что это телепатия. Мне было очень стыдно перед ним, но выхода из создавшегося ложного положения я не нашел.

Интерес к Кажинскому сразу пропал. Я пришел к принципу, которого всегда придерживался впоследствии в парапсихологии: «парапсихолог обязан в эксперимен­ тах заранее предполагать обман либо самообман и ста­ вить эксперимент так, чтобы обман стал невозможен.

Парапсихолог не имеет права верить на честное слово».

В эту же поездку я познакомился с одним из лучших фантастов Советского Союза — палеонтологом Ефремо­ вым. Художественно его произведения очень слабы, зато фантазия казалась действительно научной. Как и Циол­ ковский, Ефремов в своей фантастике пытается рас­ сматривать те или иные научные гипотезы, развивая их за пределы научно установленного, оставаясь всегда на почве основных научных принципов сегодняшнего дня.

В «Туманности Андромеды» Ефремов изобразил комму­ нистическое общество, изобразил столь ярко, как никто другой до него. Я распроеил его о некоторых идеях, ко­ торые затронуты в романе вскользь. Особенно меня инте­ ресовала «третья сигнальная система». Как я понял его, этим термином он обозначил сближение чувственного и разумного начала в психике человека будущего (телепа­ тия входит в это понятие как особый элемент).

Затем мы обсудили проблему достижения физическо­ го бессмертия научным путем. Ефремов отрицал такую возможность, я пытался доказать обратное. Сошлись мы только на бессмертии человечества и на том, что утверждение Энгельса о неизбежности смерти челове­ чества недиалектично.

Ефремов рассказал, что интересы в фантастике у него сместились. В центре его внимания — ближайшие перспективы развития общества, в частности, высоко­ развитые антигуманные общества (он написал впослед­ ствии роман «Час быка» на эту тему), и психология чело­ века, ее неизученные области — психология прекрасно­ го, парапсихология и т.д. (на эту тему он написал роман «Лезвие бритвы» — самый плохой художественно и лишь в отдельных местах интересный научно).

Ездил я также в Ленинград к парапсихологу профес­ сору Васильеву. Васильев рассказал об очень интерес­ ных опытах, которые он проводил до войны. Рассказы­ вал и о разгроме советских парапсихологов при Сталине.

Я задал ему вопрос о телепатических экспериментах на американской подводной лодке «Наутилус», о которых писала советская пресса. Васильев сказал, что у него есть достоверные сведения о том, что сообщения об этих экспериментах выдумали западные журналисты, но он считает целесообразным ссылаться на эти сообщения, чтобы заинтересовать государство телепатией (если со­ ветские власти узнают о том, что американские военные занялись телепатией, то обязательно организуют теле­ патические лаборатории. И в самом деле впоследствии было создано несколько засекреченных и полузасекреченных лабораторий).

В конце 1961 года я получил письмо от чехосло­ вацкого парапсихолога Милана Ризла. Ризл сообщал, что приедет в Киев на 3 дня и хотел бы сделать доклад о парапсихологии, а также обменяться мнениями о раз­ личных ее аспектах.

Я в разговоре с секретарем комсомольского бюро курса упомянул об этом. Он встревожился и предложил по­ говорить с партийным организатором факультета, что­ бы подумать, как принять чеха. Парторг растерялся — все-таки иностранец — и позвонил в райком партии. Те, видимо, тоже не знали, что сказать, и позвонили в КГБ.

Ну, а эти уж точно все знали. Меня вызвали в ректорат университета, где через полчаса я встретился с каге­ бистом Юрием Павловичем Никифоровым. Тот расспро­ сил меня о переписке с Ризлом, а затем объяснил, что хотя Чехословакия — социалистическая страна, но все же Ризл — иностранец, а значит, может оказаться тем­ ной личностью. Он предложил все три дня звонить ему, Никифорову, по телефону и сообщать, где мы находимся, а также рассказывать о разговорах, которые ведет Ризл.

Сообщать о разговорах я, конечно, не собирался, но звонить, увы, согласился (моральные мои принципы тогда были все еще «социалистическими»). Никифоров топросил также, чтоб я не отходил от Ризла ни на шаг.

Первой фразой Милана Ризла было: «Я здесь только три дня и хотел бы, чтоб мы были все время вместе».

Я про себя рассмеялся — желания КГБ, мое и Ризла совпали. Ризл оказался очень симпатичным человеком, бесконечно влюбленным в парапсихологию. Его не инте­ ресовала ни политика, ни литература. Не он, а я за­ водил разговоры на политические темы, но он к ним оказался глух. Беседы с ним были так интересны, что три дня пролетели очень быстро.

Мы бродили по Киеву, говорили о парапсихологии, смотрели архитектуру города. Совершенно случайно я заметил, что мы постоянно наталкиваемся на одно и то же лицо. Я догадался. Это был первый в моей жизни шпик.

Я позванивал Никифорову регулярно.

На вокзале, когда я провожал Ризла, я опять увидел все то же лицо шпика. Это немного будоражило нервы, было интересно (как в детективах!).

На следующий день я встретился с Никифоровым. Он выслушал мой рассказ о Ризле (парапсихолог, говорит только о парапсихологии и т.д.) и спросил, не заметил я что-либо подозрительное у Ризла. И тут мне захо­ телось поиздеваться над этим болваном. Я сказал, что какой-то человек все время следовал за нами, и выска­ зал подозрение, что это английский либо американский шпион. Никифоров сказал, что это мне, видимо, пока­ залось. Он предложил мне написать докладную записку о парапсихологии для КГБ. Я согласился. В конце бе­ седы он спросил, не знаю ли я такого-то студента. Я догадался, что он хочет меня завербовать в секретные сотрудники, и подчеркнуто твердо заявил, что не знаю.

Он спросил о другом студенте. Я ответил то же. Он до­ гадался, и разговор окончился.

Докладную записку я написал. В ней я пытался объективно описать положение дел в парапсихологии, отрицательно отозвался о ясновидении, телекинезе и т.д. Особый упор сделал на возможном военном приме­ нении телепатии. К этому времени я понимал, что мы живем в плохом обществе, но считал, что существует опасность войны со стороны империалистических госу­ дарств и что поэтому нужно делать все для укрепления военной мощи государства. Сейчас я с радостью думаю, что все мои идеи в плане военного применения телепа­ тии нереальны. В «Заповеднике имени Берия» Валенти­ на Мороза рассказано, как капитан Круть высказал мечту о том, чтобы научиться читать мысли полит­ заключенных. Слава Богу, телепатия им в этом не поможет.

Несколько лет после нашей встречи мы с Ризлом переписывались. Он присылал свои статьи. За разра­ ботку метода тренажа телепатических способностей он был награжден международной премией по пара­ психологии.

Кажется, в 1966 г. московские парапсихологи мне сообщили, что Ризл бежал в США. К тому времени он заведовал лабораторией парапсихологии в Праге. Но, конечно, ему не давали средств для работы, вмеши­ вались в дела лаборатории. А он настолько влюблен в парапсихологию, что не обращает внимания на суще­ ствующий строй, идеологию и т.д. Он хотел только с полной отдачей работать в парапсихологии. На рожде­ ство я получил от него поздравительную откритку из Дюкского университета. Я тогда уже занялся распро­ странением художественного и политического самиздата и не хотел привлекать внимание органов госбезопасно­ сти к себе. Поэтому я не ответил ему, так же как не отвечал на письма американских и индусских пара­ психологов. Если бы эти письма пришли после 1968 года, я бы ответил на них, т.к. уже выступал в сам­ издате открыто.

На 5-м курсе мы изучали политэкономию социализма и исторический материализм.

Политэкономия социализма поразила меня своей ненаучностью — слова, слова, слова. Ни статистики, ни каких-либо глубоких постулатов, ни принципиальных, обоснованных логически законов. На семинарах мы фрондировали еще больше.

В это время мы изучали (в который раз уже!) «Госу­ дарство и революцию». Обычно дают задание закон­ спектировать ту или иную главу. И какой же студент прочитает больше заданного? На младших курсах я чи­ тал Ленина без удовольствия. Меня раздражали посто­ янные повторы, отступления, обилие партийных дрязг, внимание к мелочам и т.д. Но на 4-5 курсе я полюбил стиль Ленина. Настойчивое повторение одной и той же мысли является способом всестороннего ее рассмотрения и диалектического развития. Известный украинский критик, ныне политзаключенный, Евгений Сверстюк уподоблял этот способ изложения мысли Ленина спи­ рали, которая ввинчивается в мозг слушателя или чита­ теля. Ленину удавалось таким способом доносить до массового читателя очень сложные идеи. У Сталина и еще более у Мао Цзе-дуна этот метод изложения сме­ нился простейшими силлогизмами, которые за счет бес­ численных повторов вдалбливаются в головы людей, как формулы гипнотизера. Ленин, а еще более Маркс, показывают, какая глубокая связь существует между мыслью и формой ее изложения. Когда я впоследствии познакомился с «Философско-экономическими рукопи­ сями 1844 г.» Маркса, то был поражен художественной глубиной формул Маркса. Красота стиля Маркса прин­ ципиально отлична от притчевого стиля Христа и Ницше. У Маркса — диалектический стиль, в ко­ тором тонкая игра слов, подвижность слова, его много­ значность отражает диалектическую подвижность мыс­ ли, ее многогранность, что в свою очередь отражает диалектику природы и общества. Например, формула «религия — опиум для народа» в советской атеисти­ ческой пропаганде расшифровывается только как нар­ котическая, одурманивающая функция религии. И этот смысл действительно есть в этой формуле. Поразитель­ но, что Лев Толстой также пришел к этому выводу в применении к церковной религии (Толстой говорил о хлороформе). Но ведь опиум является также и обез­ боливающим средством. И в самом деле Маркс, развивая свою мысль, говорит о том, что религия есть «сердце бессердечного мира». Последняя мысль не находит ни­ какого развития в советской официальной идеологии.

Когда я прочитал «Государство и революцию» не­ сколько раз, то более всего меня поразило требование платить любому чиновнику не выше средней заработной платы рабочего. Тогда я не оценил всей важности этого требования для социалистического государства, но само требование настолько резко расходилось с практикой советского государства, что на семинарах по политэко­ номии я постоянно ставил этот вопрос. Преподаватель постоянно уклонялся от дискуссии на эту тему. Един­ ственным аргументом с его стороны был совет не счи­ тать все мысли Ленина абсолютной истиной (Ленин-де тоже мог ошибаться).

Такой аргумент был совершенно верным, но я на­ стаивал на требовании Ленина как требовании спра­ ведливом (тогда я не понял политического значения этого требования, хотя у Ленина это изложено доста­ точно ясно и просто).

Изложение исторического материализма было на еще более низком уровне, чем политэкономия социализма.

Я посетил несколько лекций и семинаров и перестал ходить на них. Преподаватель как-то поймал меня в коридоре и спросил, почему я не посещаю его лекций.

Я ответил, что исторический материализм для меня на­ столько важный предмет, что я не могу мириться с про­ фанацией его. На экзаменах он поставил мне и еще одному студенту «неудовлетворительно». Я ответил ему на все вопросы билета и на дополнительные вопросы.

Споткнулся на вопросе о государствах «национальной демократии». Тезисы Совещания рабочих и коммунисти­ ческих партий по этому вопросу я читал, но определе­ ние пропустил. Отвечал я, исходя из названия и, как потом убедился, в целом правильно. Когда он поставил 2, я спросил его: «За что?» — «Надо было посещать лекции и семинары».

Другому студенту была поставлена неудовлетвори­ тельная оценка за «сомнительное» выступление на се­ минаре. Этот студент происходил из крестьянской семьи, имел очень ограниченный объем знаний по гума­ нитарным наукам, но зато обладал самобытным мышле­ нием. Он задал преподавателю вопрос, очень неясно сформулированный. Преподаватель не понял. Выступил я и объяснил, что этот студент спрашивает о материа­ листическом решении проблемы смысла жизни. Препо­ даватель заявил, что весь курс исторического материа­ лизма посвящен ответу на этот вопрос. Студент настаи­ вал на более определенном ответе. Преподаватель отве­ тил, что смысл жизни человека в построении комму­ низма. Студент указал на неполноту ответа, так как неясно, каков же смысл жизни при коммунизме. Даль­ нейший ход спора стал совершенно пустым, так как обе стороны все более удалялись от основного вопроса. Сту­ дент этот позволил несколько замечаний, изобличавших алогизм преподавателя (несмотря на свою общую не­ грамотность, студент был все же математиком, и не плохим, и поэтому смог тонко проанализировать логи­ ческие просчеты преподавателя).

Пришлось пересдавать экзамены. На повторном экза­ мене были заданы те же вопросы и отвечали мы так же. Обоим было выставлено «хорошо». Стипендии мы оба лишились. Для меня это было ударом: жена получала 60 рублей, из которых 30 шло на оплату ком­ наты, снимаемой в частном доме. Для него стипендия была единственным средством к жизни. Мы оба убеди­ лись в значении материи для понимания истинности духа марксизма.

На 5-м курсе я прочитал несколько докладов по теле­ патии в разных институтах, в том числе в Институте кибернетики АН УССР. Это дало мне возможность по­ знакомиться со многими учеными, в частности, с ака­ демиком Глушковым, профессором Амосовым, физио­ логом Ивановым-Муромским. Большинство знакомых мне сотрудников Института положительно относились к парапсихологии и йоге.

С некоторыми сотрудниками Амосова я сблизился.

Вспоминается забавный эпизод.

В начале шестидесятых годов стала возрождаться советская генетика (благодаря мощной поддержке фи­ зиков). Появились первые статьи, критикующие теорию Хрущева. Один из лысенковцев послал письмо в кибер­ нетический журнал с протестом против поддержки анти­ партийных течений в биологии, т.е. против генетиков.

Журнал разослал письмо 30-ти крупнейшим ученым страны с просьбой ответить на него. Амосов, получив­ ший это письмо, поручил ответить своему сотруднику, биофизику. Мы вместе составляли ответ и хохотали над собственными остротами по поводу мистического ма­ териализма лысенковцев.

Через несколько лет Амосов поручил этому же со­ труднику написать критические замечания о статье самого Амосова. Тот пригласил меня помочь ему в мате­ матической и философской части критики. Когда мы принялись за изучение статьи, мы были поражены во­ пиющей неграмотностью этой статьи. В каждой фразе была какая-либо ошибка — грамматическая, биологи­ ческая, математическая, физическая или же философ­ ская. Но самое удивительное было в том, что в целом статья содержала интересные и разумные идеи. Мы на­ звали статью Амосова «надежной системой из ненадеж­ ных элементов» (название работы одного американского кибернетика).

На У-м курсе встал вопрос о дипломной работе. Я был знаком с математиками Института физиологии. Они предложили мне тему «Математические методы диагно­ за психических заболеваний». Заместитель заведующего Лабораторией математического моделирования предло­ жил такую идею. Я в дипломной работе разработаю ма­ тематическую модель образования понятий. Затем мы вместе создадим кибернетическую машину, создающую понятия. Затем он станет разрушать те или иные звенья машины, чтобы изучить причины тех или иных ошибок в понятиях. Это и будет модель «психически ненор­ мального образования понятий». Сравнив машинные за­ болевания с реальными, удастся найти механизм психи­ ческих болезней. Я тогда почти ничего не понимал в кибернетике, но был поражен фантастичностью за­ мысла. Ведь для того чтобы создать достаточно серьез­ ную модель образования понятий, нужен многолетний труд целого института.

Но тема меня заинтересовала, и мы, трое математи­ ков, отправились в психбольницу им. Павлова, чтобы своими глазами посмотреть, как ставится диагноз за­ болевания.

Нас встретил профессор Фрумкин, человек умный и честный. Он с несколькими врачами предложил нам присутствовать на заседании комиссии, устанавливаю­ щей диагноз.

Вначале нам рассказали историю болезни. Больная, врач-гинеколог, много лет работала в этой же больнице.

Больные женщины год назад стали на нее жаловаться.

Они говорили, что она с ними ведет себя цинично, делает грязные сексуальные предложения и т.д. На эти жалобы не обратили внимания, считая их проявлением бреда.

Но когда число жалоб возросло, их проверили и вы­ яснили еще более мрачную картину, чем была обрисо­ вана в жалобах. У больной, помимо сексуальной пато­ логии, — мания преследования. Она говорит, что ее со­ седи — английские шпионы, которые по заданию ан­ глийских империалистов подбрасывают ей в квартиру синих клопов с длинными хвостами.

Вообще это очень интересная тема — сюжет бреда больных. Мне казалось еще до попадения в психтюрьму, что бред больных в среднем отражает общественное сознание и подсознание. Так, в средние века основным содержанием бреда были происки дьявола, договоры с дьяволом и т.д. А у нас в стране, в наше время — про­ иски империалистов, сионистов, врагов народа, телепа­ тия, радиовнушение и прочее. Когда я попал в Днепро­ петровск, то воочию убедился в этом. Есть, конечно, и бред, общий для всех стран и времен — главным обра­ зом, всевозможные сесксуальные извращения.

После ознакомления с историей болезни привели больную. Изможденное лицо, испуг, растерянность.

Попросили ее объяснить, почему она находится в больнице. Она, жалко улыбаясь, стала рассказывать.

Она работала в этой больнице, затем здоровье ее ухуд­ шилось, и коллеги решили, чтоб она отдохнула. Даже нам, математикам, было видно желание уйти от вопро­ са, спрятать от себя и других горький для нее факт психического заболевания (у нас в стране отношение к психически больным со стороны обывателя презритель­ ное, и поэтому заболевшим психически трудно прими­ риться с тем, что они попали в самую презренную кате­ горию людей — хуже убийц, растлителей детей и т.д.).

На прямой вспрос врача, почему ее поместили именно в психбольницу, она ответила, что в санаторий трудно попасть, а коллеги были столь добры, что помогли устро­ иться в «Павловку» (так называют больницу киевляне).

Врач попросил больную рассказать нам о ее соседях.

Она дала краткий, очень благоприятный для соседей, отзыв. Мы переглянулись (лишь в психушке я понял, что больные часто интуитивно чувствуют, чего нельзя говорить врачам, чтобы не дать фактов для диагноза).

Фрумкин попросил ее объяснить пословицу «за де­ ревьями леса не видно». Она, не задумываясь, объясни­ ла, что если слишком близко подойти к дереву, то оно заслонит все остальные деревья. Впоследствии я узнал, что такое объяснение свидетельствует о «конкретности мышления». Но и без того было видно, что это симптом заболевания.

Следующий вопрос: «Разгадайте загадку — угольный мешок, но белый». Мы опять переглянулись: никто из нас не мог разгадать это. Естественно, больная также ответила, что не знает.

Оказалось, что это мешок из-под муки! Наш шеф, заведующий лабораторией моделирования, высказал шепотом подозрение, что сами психиатры несколько не­ нормальны. (В психушке эта мысль мне часто прихо­ дила на ум.) Больную попросили вычесть из 81 тринадцать. Пока мы подсчитывали в уме, она ответила. Правильно. Затем опять из результата нужно было отнять 13. Ответ снова верный и опять быстрее математиков. В третий раз отнимать она отказалась, так как ей надоело (как ока­ залось, каждый из нас также решил, что с него до­ вольно).

Больную увели.

Началась дискуссия врачей. Профессор Фрумкин ска­ зал, что это типичная шизофрения, и указал на со­ ответствующие признаки. Я где-то в популярном жур­ нале читал о шизофрении, и поэтому понял, что диагноз слишком расплывчат, т.к. видов шизофрении очень много. Сказать «шизофрения» — явно недостаточно для последующего назначения метода лечения.

Следующий врач опроверг Фрумкина и доказал, что перед нами типичный случай МДП (маниакально-де­ прессивного процесса).

Третий врач доказывал, что это ПП (прогрессивный паралич).

Фрумкин подытожил: «Вот видите, в каком положе­ нии современная психиатрия». Мы понимали, что вы­ бран был особо сложный случай, что врачи несколько сгустили краски, чтобы сагитировать математиков за­ няться психиатрией. Но все же впечатление от экспер­ тизы было тяжелое.

Мог ли я думать тогда, что попаду сам в руки психи­ атров, причем более невежественных и недобросовест­ ных, врачей-преступников?

Государственные экзамены в университете закончи­ лись. Меня направили на работу учителем в среднюю школу, преподавать математику. Мне вовсе не хотелось возвращаться в школу, и я начал искать работу в на­ учно-исследовательских институтах. Тут мне повезло.

Я был знаком с начальником Лаборатории применения математических и технических методов в биологии и медицине, кандидатом технических наук Антомоновым.

Антомонов увлекался йогой, мы познакомились на од­ ном из моих докладов по телепатии. Узнав, что я ищу работу, он предложил поступить к нему, обещая большую свободу в выборе тематики моей работы, а также поддержку в организации исследований по теле­ патии (во внерабочее время).

Во время беседы о моем трудоустройстве я заметил, что он почему-то колеблется. Я догадался и прямо спро­ сил его, не в пятом ли пункте дело. Он, смущаясь, подтвердил мою догадку. Я заверил его, что у меня ни капли еврейской крови. Мы пошутили над антисеми­ тизмом администрации и на этом закончили беседу.

Когда я уже работал в лаборатории, то часто сталки­ вался с подобными случаями. Приходит устраиваться на работу человек с еврейским лицом. Начальник, чело­ век достаточно либеральный, не решается заглянуть в паспорт и потому предлагает прийти ему через неделю.

После ухода расово сомнительного все присутствовав­ шие пытаются определить — еврей или нет. Если ре­ шают, что еврей, то через неделю ему сообщают, что мест в лаборатории нет.

Я высказывал возмущение этой практикой, но боль­ шинство считало, что хоть это и непорядочно, но нужно мириться с указаниями начальства.

Работа в лаборатории оказалась для меня неинте­ ресной. Мы занимались математической обработкой данных по балансу сахара крови в организме, биопотен­ циалами в «китайских точках» (точки, в которые встав­ ляют иглы при чженьцзютерапии), распознаванием речи с помощью специальных приборов (как я прочел впоследствии в «Круге первом» Солженицына, эта ра­ бота велась еще в сталинских тюремных научно-иссле­ довательских лабораториях и велась на более высоком научном уровне и с большим успехом без всякой кибернетики).

Чем ближе я знакомился с этими темами, тем больше было разочарований. Я убедился в ограниченности воз­ можностей применения математического аппарата в биологии и психологии. Мы составляем, например, диф­ ференциальные уравнения изменения уровня сахара в крови. Но, не говоря уж о грубости оценок уровня сахара в крови, сами уравнения выбираются эмпирически, опи­ раясь на примитивные биологические идеи (более слож­ ные идеи не поддавались математической обработке). И хотя в своих статьях мы писали о возможности поста­ вить лечение диабета на математическую базу, я видел, что это несерьезно. Столь же невелико теоретическое значение этих работ. Я тогда впервые понял ленинский термин «математический идеализм» — исчезновение сущности вещей, материи за формулами. Вначале не­ обходимо разобраться в явлении в содержательном пла­ не, а затем лишь формализовать полученные данные.

Так развивалась физика, и таким должно быть нор­ мальное развитие любой науки. В кибернетике же не­ редко делают наоборот: достаточно произвольно со­ здают формулы, а затем пытаются подогнать под эти формулы экспериментальные данные. Когда впослед­ ствии я познакомился с экономическими кибернетиками, то узнал от них, что в экономике дело обстоит, пожалуй, еще хуже. (Большинство прочитанных мною в переводе работ западных кибернетиков в области биологии и психологии мало чем отличаются от советских работ.) Первый год работы в институте был годом X X II съезда КПСС. На этом съезде говорили о сталинизме открыто. Мы впервые узнали многие факты из траги­ ческой истории Октябрьской революции. Многим, на­ конец, стало ясно, что Троцкий, Бухарин, Зиновьев, Каменев и другие ближайшие соратники Ленина были оклеветаны (до сих пор в официальной историографии есть совершенно абсурдное противоречие. С одной сто­ роны, Ленин — гений, непримиримый к врагам, с другой стороны, почти все его соратники — антикоммунисты, ревизионисты, оппортунисты и прочее).

Разоблачение банды Молотова, или, как ее мягко назвали, «антипартийной группы», было отрадным явле­ нием, но то, что с ними расправились втихую, не дав возможности отстаивать в печати свои взгляды, пока­ зало, что методы борьбы внутри партии остались во многом прежними. Я вспоминаю, как еще в Одессе мы узнали об «антипартийной группе». За что их выгнали со всех постов, было неясно, но из чувства противо­ речия мы с товарищем встали на сторону этой группы.

Более того, мы впервые, пойдя на выборы, решили вы­ черкнуть из бюллетеней фамилии неизвестных нам кандидатов и поставить фамилию Молотова. Через не­ которое время мы спросили у нашей знакомой, прини­ мавшей участие в проверке и регистрации бюллетеней, не было ли каких-либо происшествий на выборах. «Нет, — отвечала она, — за выдвинутых кандидатов голосо­ вали единогласно».

Через месяц один знакомый историк подробно рас­ сказал нам о деятельности Молотова в сталинские вре­ мена. Мы поняли, что всякое участие в выборах глупо (нужно знать, за кого голосуешь, нужно иметь возмож­ ность организовать голосование за своего кандидата, а такая организация будет расценена как антисоветская, нужно иметь возможность контролировать регистрацию голосов и много других «нужно»). С тех пор я ни­ когда не ходил голосовать ни за, ни против «блока коммунистов и беспартийных».

Возмутило нас в X X II съезде также то, что гово­ рили главным образом о гибели «выдающихся деятелей партии и государства», а не о гибели миллионов ни в чем не повинных «простых» людей.

Совершенно не марксистской казалась концепция «культа личности». Нельзя объяснять сталиниаду только личными качествами вождя и «объективными» причи­ нами — необходимостью борьбы с оппозицией, изоля­ цией страны и т. д.

Очевидно было, что это не просто культ, а возрожде­ ние самодержавия на новой классовой и экономической основе. Необходимо было искать классовые корни п ере­ рож дения революции, а не фиксировать отдельные искривления в руководстве партией и народом. Необхо­ димо было выработать гарантии соблюдения Консти­ туции и принципы новой Конституции.

Было объявлено, что в СССР уже не диктатура про­ летариата, а общенародное государство. С позиций клас­ сического марксизма это — нонсенс, и следовало дать марксистский анализ такого принципиально нового, не­ ожиданного для марксистской теории понятия. Ведь го­ сударство — «машина в руках одного класса для подав­ ления других классов». Общенародное государство — это круглый квадрат.

Незаконченность, половинчатость критики Сталина показывала, что во многом КПСС будет идти по прото­ ренному Сталиным пути. Так оно и оказалось. Более того, уже при Хрущеве, буквально через год, начался отход назад, к Сталину.

К этому времени все больше появлялось в офици­ альной литературе критических статей о временах Ста­ лина. Большое впечатление произвела книга Эренбурга «Люди, годы, жизнь», в которой было подробно расска­ зано об уничтожении деятелей культуры, партии, со­ ветского аппарата. Смущал несколько поверхностный анализ событий, хотя и было ясно, что Эренбург не имел возможности честно проанализировать прошлое.

Интеллигентские круги обошел рассказ о том, что и сам Эренбург несет моральную ответственность за ре­ прессии против деятелей еврейской культуры в период антисемитского погрома 1947-1952 гг. Рассказывали, что после статьи Эренбурга о необходимости для евреев ассимилироваться он стал получать массу писем протеста. Все авторы писем были посажены. Я пытался выяснить, насколько эти обвинения справедливы, и в конце концов пришел к выводу, что сам Эренбург не передавал этих писем в НКВД, а их перехватывали и прочитывали на почте. Индивидуальная же трусость самого Эренбурга в тот период была общим явлением и не может быть строго осуждена (хотя в то время я жестко относился к трусам).

Появились первые самиздатские политические или полуполитические вещи. Первой я прочел речь Паустов­ ского в защиту Дудинцева. «Не хлебом единым» Дудинцева была первой книгой о нашем времени, которую я прочел. Мы с другом буквально выхватывали ее из рук друг у друга. Книга не обладала высокими худо­ жественными достоинствами, но нас тогда интересовала только правда, правда факта.

И как же мы были ошеломлены, когда на Дудинцева обрушилась хрущевская пресса. Это был еще один удар по вере в возвращение на демократический путь.

Вторым произведением политического самиздата было «Открытое письмо Сталину» Федора Раскольникова.

Там говорилось как о том, что мы уже знали, так и о том, о чем молчала официальная печать (искусствен­ ный голод в 33-м году, нежелание помочь испанским республиканцам после поражения революции в Испании и т. д.). Часть этого письма была опубликована впослед­ ствии в газете «Известия».

* Точка зрения Раскольникова на голод 33-го года как на искусственно созданный поразила меня. Я начал искать тех, кто видел этот голод.

Мой дед рассказал мне, что в те времена он был до­ рожным рабочим и видел в одном из сел самой богатой области Украины гору умерших от голода. Когда ра­ бочие спросили об умерших своего начальника, латыш­ ского стрелка времен гражданской войны, тот хладно­ кровно сказал: «Это кулацкая демонстрация».

Знакомый, проводивший в те времена коллективи­ зацию в Сибири, приехал в 33-м году на Украину.

Родное село его было почти вымершим. Он зашел к себе в хату. Пусто. Позвал: «Есть ли кто дома?» С печи спустился младший брат, который рассказал, что едят они сейчас кору деревьев, траву, лебеду и ловят диких кроликов. Мой знакомый спросил брата: «А что же вы будете есть, когда кроликов больше не станет?» — «А мама сказала, что если она умрет, чтобы мы ели ее».

Этот же знакомый рассказал мне о нескольких случаях людоедства, с которым он столкнулся в те времена. Его рассказы настолько з^жасны, что у меня нет сил пере­ сказывать их.

Я спросил его о причинах голода.

Во-первых, голод начался еще в 1931 году. И начался он тогда по двум причинам. Середняки и кулаки не хо­ тели идти в колхоз. Стали проводить изо дня в день со­ брания, на которые насильно сгоняли крестьян. На этих собраниях ставили вопрос так: «Кто против колхоза, тот против советской власти. Проголосуем. Кто против колхоза?» Смельчаков почти не оказывалось. В кол­ хозы пошли 90-100% (это частично показано в «Подня­ той целине» Шолохова). Зная о том, что им придется сдавать в колхоз лошадей и коров, крестьяне стали резать животных. Лошадей многие жалели и потому просто отпускали в поле. По всей Украине бегали оди­ чавшие голодные лошади. В ответ на эти действия крестьян власти усилили экономический и полицейский нажим. Помимо общего государственного налога ввели дополнительный, который назначался сельсоветами.

Председатель сельсовета нередко облагал налогами своих личных врагов, невзирая на степень их зажи­ точности. Если крестьянин не сдавал зерно по этому налогу, к нему приходили активисты и производили обыск. Так как активисты были односельчанами обла­ гаемого налогом, то им нетрудно было найти запрятан­ ное зерно. Если зерно находили, то специальными пал­ ками разрушали трубу на хате — в знак того, что здесь живет кулак или подкулачник, саботирующий меро­ приятия советской власти. Налог могли наложить на того же человека во второй или третий раз — пока у него не исчезнет весь хлеб.

Собранный хлеб хранился в специальных зернохра­ нилищах. Много хлеба при этом погнило. Зернохрани­ лища охранялись войсками. Если голодные люди пыта­ лись проникнуть в эти хранилища, по ним стреляли.

Много хлеба экспортировали за границу. Знаменитый командир Якир поехал в Москву с требованиями раздать хлеб голодающим. Сталин заявил ему, что не дело воен­ ных вмешиваться в политику. Мне об этом рассказы­ вала жена Ионы Якира Сара Лазаревна.

В 1933 г. ко всем этим причинам добавилась засуха, неурожай.

Голодные люди бросились в города или в другие республики. На границах Украины стояли войска и не пропускали голодающих. В городах хлеб выдавали по карточкам, так что горожане не могли помочь голо­ дающим крестьянам. Многие горожане сочувствовали крестьянам, но часть злорадно напоминала гражданскую войну, когда голодали горожане, а крестьяне либо вовсе не давали хлеба, либо меняли его на самые ценные вещи.

Когда начался голод, многие украинские писатели разъезжали по селам, чтобы описывать цветущую жизнь крестьян в колхозах. Многие из них, увидав действительность, стали переходить в ряды оппозиций.

Другие же настолько перепугались, что именно в эти годы стали яростными попутчиками, а затем и актив­ ными «строителями социализма».

Писать о голоде в то время было нельзя. Если кто-то писал о голоде в письмах в другие республики, то не­ редко попадал в тюрьму за антисоветскую пропаганду.

Посылки на Украину часто возвращались назад.

Никому точно не известно, сколько умерло от этого голода людей. Одни — партийные люди — называют цифру 5-6 миллионов (т.е. столько же, сколько евреев уничтожили гитлеровцы), другие — украинские нацио­ налисты — говорят о 10-ти миллионах. Истина, видимо, где-то посредине.

Сведения о голоде, которые я собрал в 62-63 годах, были настолько ошеломляющими, что перед ними по­ бледнело уничтожение почти всей партии большевиков, руководителей советской власти, профсоюзов и армии ленинского периода. Кажется, в начале 60-х годов по­ явилась циничная поговорка: «За что боролись, на то и напоролись». И в самом деле, ошибки ленинского перио­ да выросли в преступления сталинского и послесталинского периода. У уничтоженных большевиков была все же некоторая вина перед народом. Но за что гибли мил­ лионы ни в чем не повинных простых людей? Миллио­ ны от голода, миллионы на войне, миллионы в лагерях и тюрьмах. МИЛЛИОНЫ. Гибель одного человека ужас­ на. В морали неверно неравенство 1 000 000^1, но все же миллионы загубленных — это выходит за все гра­ ницы ужаса. И об этом должны помнить левые на За­ паде, в капиталистическом мире. Они должны думать о тех средствах, которыми они собираются строить «светлое будущее» (или «хрустальный дворец» по Достоевскому).

* Но возвращаюсь к 62-му году.

Льва Толстого я в те времена не любил: зубрежка в школе, сочинения о положительных и отрицательных героях — все это отталкивает большинство учеников от писателей, которые изучаются в школе. Тургенева, например, я полюбил случайно. Мне попалась книга без первых страниц. В ней была «Песнь торжествующей любви» и «Стихотворения в прозе». Я не знал, что это Тургенев, и был в восторге от прочитанного. Когда же узнал, что это Тургенев, было поздно — я полюбил его. Но «Записки охотника» до сих пор не могу читать — сразу всплывают формулировки из учебника и прочая псевдорационалистическая шелуха.

Как-то мне попалась «Исповедь» Толстого. Она по­ разила меня беспощадной критикой современной науки, искусства, церкви, промышленности, а также четкой постановкой проблемы смысла жизни. Я стал искать его другие философские произведения. Восхищение перед Толстым-философом возросло. Встал вопрос, почему же Ленин, восхищавшийся его художественными произве­ дениями, так пренебрежительно отозвался о нем как о философе. Перечитал статьи Ленина о Толстом. Они по­ казались мне неубедительными (кажутся неубедитель­ ными и сейчас, когда к Толстому-философу я отношусь уже отнюдь не восторженно). Очень близким было стремление Толстого к системе, к точности определений, к сознанию этики, построенной на принципах разума, отвращение к мистике.

Как мне кажется, многое, сказанное Толстым, должно войти в сокровищницу человеческой мысли. Сюда я отношу, например, учение о грехе, о похотях, соблазнах, гипотезу о «заражении» в искусстве, постановку пробле­ мы смысла жизни, некоторые педагогические идеи.

Увлечение Толстым длилось года три.

На непротивление злу насилием вначале я вовсе не обратил внимания. Но потом стал изучать этот вопрос и убедился, что Толстой по сути так и не ответил на основные возражения противников. В быту этот прин­ цип имеет некоторый смысл, если зло обращено по отно­ шению ко мне лично. Но что делать, если я вижу, как некто бьет женщину? Уговаривать? Он посылает меня матом. Я продолжаю уговаривать. Он бьет меня и продолжает бить ее. Милиции поблизости нет (да и не совсем хорошо ее призывать на помощь: она применит насилие более мощное, чем если бы я побил его. К тому же: «не судите!»). Сколько раз я ни ставил этот вопрос перед толстовцами, они ничего вразумительного отве­ тить не могли.

Гораздо ближе мне была позиция индусского фило­ софа Вивекананды, который также проповедовал не­ противление злу насилием, но признавал необходимость насилия в исключительных случаях.

В самом деле, какие мирные средства возможны по отношению к фашистской Германии? Только насилие либо угроза насилием. Против фашизма нужна сила, сдерживающая его агрессивность, либо уничтожающая агрессора.

Затем меня очень поразила идеологическая нетерпимость Толстого, напоминающая нетерпимость христиан средневековья, в частности, нетерпимость многих ере­ тиков.

Очень шокировало отношение Толстого к половым отношениям. Толстой столь яростно нападал на блуд, использовал столь циничные образы в изобличении сексуальных пороков, что становилось неприятно его читать. (Впоследствии, когда я познакомился с психо­ анализом, я понял, что ярость и цинизм в борьбе за сексуальную чистоту есть преодоление своей собствен­ ной подсознательной глубокой порочности.) С требова­ нием поставить разгулу сексуальных потребностей какие-то нравственные преграды я был и остаюсь согласен. Но когда Толстой начинает выступать даже против половых актов, направленных на деторождение («Крейцерова соната»), это выглядит чудовищным эти­ ческим максимализмом.

И, наконец, вопрос о Боге. По сути у Толстого Бога нет. Есть только заповеди Христа, а Бог в его системе взглядов является ничем не наполненным словом. У Толстого этика, а не религия.

Тесно связана с безрелигиозностью Толстого рацио­ налистическая тенденция его философии. По сути Тол­ стой является одним из последних могикан Просвеще­ ния, когда верили в то, что если воспитать людей на основе разума, то все общество изменится в сторону Добра, Красоты и Разума.

Остановлюсь на эволюции моих художественных вкусов. В школе моими любимыми писателями были Николай Островский, Фадеев, Горький-романтик. Вер­ шиной художественного творчества казалась поэма Горького «Человек», написанная ритмической прозой, близки были также его романтические «Песня о Соко­ ле», «Песня о Буревестнике», легенда о Данко (по­ следнюю я люблю и сейчас). Товарищ Сталин сказал, что «Девушка и смерть» почище «Фауста» Гёте. Раз «товарищ Сталин сказал», то так оно и было. Но «Фа­ уста» я не читал и верил вождю на слово, а «Девушка и смерть» показалась скучной. Разница во вкусах с «гением всех народов и времен» меня удручала, но я утешал себя тем, что дорасту до понимания глубины мысли этого произведения. «Мысли», потому что ничего другого в литературе нам не показывали. «Художествен­ ные особенности» тех или иных писателей, о которых нам рассказывали на уроках, обозначали лишь те или иные рациональные способы выражения мысли и были скучны, напоминая классификацию силлогизмов в ло­ гике. Эпитеты, метафоры, синонимы и прочее, казалось, приближались к математическим понятиям, но в них не было задачи, загадки, которую нужно разрешить. А без задачи классификация «художественных» особенностей повисала в воздухе, казалась ненужной.

В литературе я искал лишь мысль, и мысль матема­ тически ясную, «простую, как мычание». Теория социа­ листического реализма требует по сути того же.

На первом курсе я прочел Есенина, который совсем недавно был признан советским поэтом. Есенин пробил первую брешь в стремлении к четкой, ясной мысли в литературе. Есенинские метания, недоумения перед действительностью, тоска по истине были близки нам, тем, кто вошел в жизнь под знаком крушения веры в наше светлое общество.

Появились первые рассказы Василия Аксенова, пьесы Розова, которые более или менее верно изображали наше поколение. Меня в этих произведениях привлек только один феномен, который авторы верно изобразили, — исковерканный русский язык молодежи, насыщенный жаргонными словами. Самого меня эта болезнь почти не затронула, но большинство друзей переболело этим.

Болезнь эта объяснялась просто. Протест против лжи­ вой литературы, прессы вылился в протест против са­ мого языка, на котором преподносилась эта ложь. Слова «любовь», «дружба», «социализм», «патриотизм» и т.д.

казались насквозь фальшивыми и заменялись блатны­ ми или близкими к блатным. «Погуляем» — «прошвыр­ немся», «поговорим» — «потреплемся»... «Здравствуй»

3/3о10 передавалось словами «приветив:», «хэлло»; «друг» — «корешок», «девушка» — «чувиха». Самые невинные слова также заменялись более грубыми.

За грубым выражением отношения к другу или лю­ бимой скрывалось целомудренное желание охранить свои чувства от грязи и фальши окружающей жизни.

Стали публиковать произведения Ремарка. Мы почти все с жадностью набросились на них.

«Потерянное поколение» Запада протянуло руку нам, «потерянному поколению» советскому. Отвращение к государственной морали, политике, целям и противо­ поставленные им элементарные человеческие стороны жизни — чистая, неханжеская, печальная любовь, дружба, товарищество, болезнь и смерть, опять же очи­ щенные от словесной шелухи, — все это было нам так знакомо и близко.

Хемингуэй, кроме «Старика и моря», не понравился тогда. Видимо, сложен был. Полюбил я его лишь в Киев­ ском следственном изоляторе КГБ в 1972-1973 годах.

Совершенно новым на фоне советской литературы показался Паустовский. От боевой романтики Горького я перешел к романтике лирической. Социалистический романтизм — явление более художественное, чем социа­ листический реализм. Законы реалистического искус­ ства требуют адекватного отображения действитель­ ности. Реалист может лишь выделить те или иные сто­ роны действительности, опустив другие. На романтика такие жесткие требования не налагаются. Он волен не только выбирать из действительности особо яркие явле­ ния и образы, но может внести в них сказку, легенду, должное вместо реального. Соцреалист изображает действительность одномерно, подтасовывает ее под идейный замысел. Он привносит в эту действительность то, что ей несвойственно. Одномерность и нереальность образов не только искажает действительность, но всту­ пает в противоречие с языком и реалистическими эле­ ментами произведения. У романтика приподняты над обыденной жизнью все элементы произведения. Логика и пропорции ненатуральны, но удовлетворяют законам правдоподобия, так как все элементы согласованы меж­ ду собой по особым правилам, правилам романтического искусства. Согласование с реальностью присутствует, но согласование не со всей жизнью, а лишь с романти­ ческими гранями, явлениями в жизни. Соцреалистам удается написать более или менее художественное про­ изведение, когда они изображают героическую действи­ тельность («Как закалялась сталь» Н. Островского, «Мо­ лодая гвардия» А. Фадеева). Но в этом случае они по сути становятся на позиции романтизма. Не случайно Ленину первое произведение соцреализма — «Мать» — не понравилось. Ленин упрекал Горького в идеализации интеллигенции. Следовало бы добавить — и рабочих.

После Паустовского пришел черёд Александра Грина.

Стали более ясны достоинства и недостатки Паустов­ ского. У Паустовского романтика книжная. Удались ему лишь несколько рассказов («Корзина с еловыми шиш­ ками») и отдельные куски повестей (например, легенда в «Золотой розе»). В других произведениях все то же негармоничное сочетание элементов реальности с «вы­ думкой». Сущность художественного метода Грина ясно изложена в «Алых парусах». У героя возникает мечта, он ждет воплощения этой мечты-сказки в жизнь, ищет в жизни эту сказку или же создает эту сказку. «Кор­ зина с еловыми шишками» Паустовского — одно из немногих произведений автора, в которых он прибли­ жается к Грину благодаря воплощению в рассказе имен­ но этого принципа.

Тематика у Грина та же, что и у Ремарка: простые человеческие чувства и отношения — основа жизни. Оба они отталкиваются от того, что стоит над человеком, — идеология, государство, Бог.

Грин долго оставался кумиром советской молодежи.

Во многих городах создавались клубы «Алые паруса».

Любовь к Грину для большинства молодежи означала первый, сознательный или бессознательный, протест против лжи «взрослых». Грин — это детство, чудом перенесенное в жизнь взрослых.

Один из друзей подарил мне книжечку «Маленький принц» Антуана де Сент-Экзюпери. Это произведение осталось на всю жизнь самым близким. Я перечитывал его десятки раз и каждый раз видел новую мысль, новое в восприятии жизни. До сих пор остаются неясными не­ которые места. Я, например, воспринимаю грустную красоту ухода Маленького принца на свою планету, но перевести эту красоту на язык мысли не могу. А может быть и не нужно это делать...

Особенно глубокой мне казалась и кажется сцена приручения Лиса Маленьким принцем. За столь при­ митивным понятием, как «приручение», скрывается глу­ бочайшая мысль о психологии таких тонких челове­ ческих отношений, как любовь и дружба.

Второй идеей «Маленького принца», оказавшей вли­ яние на мои взгляды, было: «главное — невесомо».

Я понял это как утверждение того, что нужно уважи­ тельно относиться к бесконечности во вселенной и к по­ тенциальной бесконечности духовной жизни человека.

Это не означает отказа от создания рационалисти­ ческих схем, моделей этой бесконечности. Но мы долж­ ны быть скромными и понимать, что любые наши мо­ дели являются лишь грубыми обрубками действитель­ ности, приближением к истине, но не самой истиной.

Сталкиваясь с технической интеллигенцией, я видел, что огромные достижения точных наук породили гордыню у технических специалистов: нашим фор­ мулам и нашим машинам все доступно; долой всякую идеологию; мы решим все мировые проблемы с по­ мощью математических и технических наук. И в самом деле, если человечество не погубит само себя, оно должно будет поставить свое дальнейшее развитие на какую-то рациональную научную базу. Но при этом должна сохраниться и, более того, возрасти роль таких «иррациональных вещей», как мораль и эстетика. Маркс писал, что в будущем должна развиться натуралисти­ ческая наука о человеке и человеческая наука о натуре и что обе эти науки должны слиться в единую науку.

Размышления над образами Экзюпери шли парал­ лельно размышлениям над Библией. Л. Толстой заста­ вил меня прочесть Евангелие, притчи индусских йогов подготовили почву для принятия евангельских притч.

Я пришел к выводу, что соцреализм неправомочен, в частности, потому, что художественная литература по своей природе притчевая. Каждый образ имеет мно­ жество интерпретаций. Надолго в истории человечества остаются лишь те художественные образы, которые несут в себе множество смыслов. Каждое новое поко­ ление находит в таком образе то, что близко ему (и может даже найти такой смысл, о котором сам автор не подозревал).

Помимо глубины притч Иисуса, привлекли внимание противоречия Ветхого Завета (эта часть Библии недо­ ступна мне и по сей день, кроме Екклезиаста и книг пророков) и Нового Завета. Официальная атеистическая пропаганда постоянно спекулирует на противоречиях Библии. В самом деле, в Библии есть бессодержательные противоречия, но есть ведь и глубокие диалектические противоречия, противоречия, отражающие диалектику природы и общества. Меня вначале привлекла притча о хлебах, которые раздавал Христос. Противоречие с житейской практикой здесь настолько очевидно, что диву даешься: неужели наши предки, среди которых были такие глубокие мыслители, как Фома Аквинский, не видели абсурдности рассказа? Как можно было на­ кормить несколькими хлебами тысячи людей (при этом, как известно, осталось несколько коробов остатков хле­ ба)? Вопиющее нарушение законов сохранения.

Я пришел к выводу, что нужно искать в природе явление, по отношению к которому несправедливы за­ коны сохранения. И такое явление нетрудно было на­ йти. Это информация. Если профессор читает лекцию студентам, то они приобретают новую информацию, а он ее не теряет (на самом деле я упрощаю здесь ситуа­ цию, но в целом это, кажется, верно передает парадокс информации). Остатки хлеба интерпретировать сложнее, но возможно.

Еще более интересным мне показалось другое про­ тиворечие в Евангелии.

В Евангелии от Матфея сказано:

«Не думайте, что Я пришел нарушить закон, или про­ роков: не нарушить пришел Я, но исполнить». Но в этой же главе Христос начинает нарушать закон Мои­ сеев. Вот один из примеров:

«Вы слышали, что сказано, око за око, и зуб за зуб.

А Я говорю вам: не противься злому».

Так как эти противоположные высказывания нахо­ дятся в одной главе, то не мог же Матфей (или ктолибо из составителей и редакторов Евангелия) не видеть противоречия. Значит, он видел разрешение их.

Я долго бился над проблемой разрешения этого про­ тиворечия, пока не нашел для себя ответа.

Христианство возникло в момент, когда Римская империя находилась в состоянии глубокого разложения.

Нравственные, социальные связи между людьми все более и более разрывались, на их место встал без­ удержный эгоизм и связанное с ним стремление к на­ слаждениям ради наслаждения, стремление, ничем не сдерживаемое, которому греховный разум открывал все новые пути к удовлетворению (этот разум шел дальше — он создавал новые, самые противоестествен­ ные формы наслаждения). Загнили, разложились все классы, и не было ни одного класса, способного возро­ дить общество путем изменения производственных от­ ношений. Требовалось изменение самих ценностей обще­ ства, требовалась мораль, способная дать не индивиду­ альный, а общезначимый смысл жизни, способная обу­ здать эгоизм и неразумные притязания разума. Эта но­ вая мораль не могла возникнуть из пустоты, она диа­ лектически отрицала предыдущую, т.е. не просто отме­ няла, а развивала ее.

Новую мораль принесло христианство, так же, как на Востоке принесли новую мораль буддизм и магометан­ ство. Эти три религии существенно различаются между собой, но общее у них есть — это система нравственных табу, наложенная, как цепи, на эгоизм человека.

Вопрос другой, насколько новая мораль была реали­ стической и как она справлялась со своей социальной функцией.

Наступил 1963 год. В газетах славили вождя совет­ ского народа Никиту Сергеевича Хрущева. Вышел на экраны фильм «Наш дорогой Никита Сергеевич», где славословие Хрущева достигло апогея. Он и помощник Сталина, он и спаситель от Сталина, он и выдающийся военачальник, он и вдохновитель побед на трудовом фронте. Новый культ личности нарастал с каждым днем.

Хоть новый культ был не столь кровавый, но столь же отвратительный. Стало ясно, что культ личности — закономерность этого общества. Началось с культа Ле­ нина в 20-х годах, точнее, еще с веры народа в «добрых царей», защитников от помещичьего произвола. Я про­ чел стенограмму съезда КПСС, состоявшегося перед смертью Ленина, и убедился, что почти все вожди партии совершенно непристойно славили Ленина. Обо­ жествление личности вождя началось уже тогда и про­ ложило путь культу Сталина. Исключение составляли речи Троцкого и Сталина. Эти люди уважали себя и не холуйствовали перед Лениным. Я ненавижу Сталина, но должен признать, что вел он себя на этом съезде — в смысле формального отношения к умирающему вождю — прилично. (Формального, потому что даже из опубликованных в 5-м издании собрания сочи­ нений Ленина писем видно, что Ленин заметил опасность Сталина для революции и пришел к блоку с Троцким против Сталина. И Сталин знал это.) Уже к концу весны 63-го года стало ясно, что урожай будет плохим. Летом была засуха. Мой знакомый, укра­ инский писатель, поехал к себе на родину, в село. Его удивило, что колхозники равнодушно относятся к не­ урожаю. Он спросил об этом парторга колхоза. Тот ответил, что в 62-м году был хороший урожай, но госу­ дарство забрало почти весь хлеб. Поэтому крестьянам безразличен результат их труда — все равно им почти ничего не достанется.

Из иностранных радиопередач мы узнали, что нача­ лись закупки зерна в Канаде.

Было грустно и смешно:

самая хлеборобная страна, в дореволюционное время вывозившая хлеб за границу, закупает хлеб.

Среди биологов и кибернетиков распространились слухи о том, что Хрущев поддерживает Лысенко в борьбе с генетиками. Все более нарастала угроза стали­ низма в науке и технике.

В духовной жизни всё большее место занимал «Новый мир». Художественный уровень писателей «Нового ми­ ра» был не столь уж и высок, но была правда — чутьчуть, была настоящая литература. После соцреализма возвращение к реализму воспринималось как шаг впе­ ред. Огромное, но противоречивое впечатление произвел «Один день Ивана Денисовича».

Мой слух, воспитанный на советско-христианском ханжестве, был покороблен «фуяшками» — чуть заву­ алированным матом. Но не это было главным. Почему Солженицын выбрал героем повести не кавторанга — истинного коммуниста, интеллигента, не сломленного духом борца за справедливость, который способен был бы осознать происшедшее с революцией и сказать читателю о причинах сталинизма? Ведь Иван Денисович уже до лагеря жил жизнью трудовой лошади, и для него мало что изменилось. Мне казалось тогда, что гла­ зами Шухова нельзя увидеть всей глубины трагедии Октября.

Такова была реакция интеллигента, воспитанного в духе сталинского презрения к «человеку массы» комсо­ мольца, на правду о народе, забитом, живущем расти­ тельной жизнью (но сохранившем элементарно-челове­ ческие качества).

Была еще одна причина протеста против шума, под­ нятого прессой вокруг Солженицына. До публикации «Ивана Денисовича» громили «Не хлебом единым» Дудинцева. Но Дудинцев критиковал сталинизм с партий­ ных позиций, во имя идеалов Октября. Он оставлял на­ дежду на будущее. Я тогда смутно чувствовал, что после «Одного дня Ивана Денисовича» возможен только песси­ мизм, что Солженицын — антисоветчик, что он рас­ крывает лживость самых основ советской власти, а не ее извращения Сталиным.

Странно было слышать похвалы Солженицыну после ругани в адрес Дудинцева. Я хотел было написать пись­ мо в «Литературную газету», в котором собирался вскрыть этот парадокс официальной критики. До сих пор радуюсь, что не сделал этой ошибки, т.к. уже в следующем году частично понял художественную глу­ бину «Одного дня».

«Новый мир» опубликовал «Дневник Нины Костериной» — реальный дневник реальной Нины Костерикой, дочери коммуниста Алексея Костерина, осужден­ ного как «враг народа». Была близка и понятна ее чистая комсомольская вера в свое общество, ее реакция и боль в связи с арестом отца, повторение ею — не­ смотря на чудовищное преступление власти против отца — подвига Зои Космодемьянской.

* Прошло несколько лет, и я прочел самиздатские статьи Алексея Костерина о сталинизме, о трагедии крымско-татарского народа. Приехав летом 68-го года в Москву, я узнал о Костерине много биографических подробностей, которые усилили интерес и уважение к нему. Зинаида Михайловна Григоренко предложила съездить к нему домой. Пришлось выбирать между де­ ловыми свиданиями и встречей с Костериным. Я вы­ брал «дело», а не человека. Вокруг было так много прекрасных людей, что интерес еще к одной личности был недостаточно велик, чтобы перевесить «дело». Ка­ залось, что впереди еще много времени и я успею с ним встретиться.

После Октябрьских праздников мне позвонил Петр Якир и сообщил о смерти Алексея Евграфовича Костерина. Я поехал на похороны. В крематории собралась масса народу. Чиновник крематория подгонял всех нас с похоронами: стояла очередь с другими умершими.

Очередь — как за хлебом или пивом — и смерть!

Вокруг — шпики. Я тогда еще не умел их распозна­ вать. Мне их показывали. Шпики, как ни странно, сняли гнетущую атмосферу чиновничьего похоронного учреждения. Враг восстановил значимость минут.

Выступил Петр Григорьевич Григоренко. Мы от­ выкли от пафоса, но его пафос не казался фальшивым, режущим ухо — опять-таки благодаря присутствию врага, агентов КГБ. Чиновник замер: в стране давно отвыкли все от искренних революционных слов. К не­ му подбежал шпик, и чиновник начал кричать, чтобы освободили место для следующих похорон.

Все разъехались. Часть поехала к генералу Григо­ ренко домой. Там тоже выступали — чечен, евреи, русские. Чеченский писатель Ошаев рассказал о борьбе Костерина в партизанском отряде в гражданской войне на Чечне.

За столом сидела жена Костерина. Она плакала. Меня подвели к ней и познакомили: «с Украины». Стало не­ ловко — представитель украинцев, а не просто человек.

Через год я познакомился с дочерью Алексея Евгра­ фовича Костерина — Еленой, сестрой Нины. Она не­ много рассказала об отце и о Нине. О Нине помнргла немногое, в основном ссоры с ней.

Рассказала о смерти отца. После вторжения в Чехо­ словакию отец очень переживал. Наконец не выдер­ жал и отправил в ЦК партии письмо с партбилетом, т.к. оставаться в этой партии уже не было сил: всякие надежды на ее возрождение исчезли.

Лена пришла к матери и сообщила о выходе Алексея Евграфовича из партии. Мать сказала, что он этого не выдержит, умрет. И, в самом деле, через неделю Костерин умер.

Я спрашивал у Лены: «Что это — фанатизм?» Ви­ димо, нет. Но когда в конце жизни понимаешь, что собственная жизнь, идеалы потерпели крах, — это не­ выносимо. Даже в лагере он сохранил веру в здоровые силы партии, но возрождение сталинизма развеяло по­ следние иллюзии.

После моего ареста Лену вызывали в КГБ и допра­ шивали о встречах со мной. Естественно, она ничего не сказала им. А я в заключении часто вспоминал наши встречи, прогулки по Киеву...

Я нарушил хронологию событий, т.к. важнее при­ чинная, точнее — духовная, а не временная связь собы­ тий. Возвращусь в 1963 год.

Появилась статья Ермилова о «Людях, годах, жизни»

Эренбурга. Тогда еще не было «Архипелага ГУЛАГа», и потому книга Зрекбурга значительно расширила наше представление о временах, мягко называемых «перио­ дом культа личности». Эреибург обрисовал широкую панораму уничтожения Сталиным культуры, партии, советского аппарата. Он писал о том, что «мы знали, но молчали». Что ж, не совсем моральная позиция, но зато честное признание. Большинство официальных разоб­ лачителей либо сами когда-то поддерживали культ, либо сидели в норах, но почти никто не покаялся в своей вине. Ермилов обрушился на Эренбурга именно за честность, за «теорию молчания».

«Комсомольская правда» опубликовала статью «Куда ведет хлестаковщина» — о «я»-честве Евтушенко, о потере им партийности и еще каких-то добродетелей.

Мы достали самиздатскую «Автобиографию» Евтушен­ ко, которая вызвала столь бурную реакцию газеты.

«Я»-чество действительно было, хлестаковщина тоже, но была и искренность (которую он потерял в конце 60-х годов, когда стал официально признанным «оппо­ зиционером», ездящим за границу, чтобы помогать КГБ сохранять декорацию либерализма).

В газетах опубликовали выступление секретаря ЦК партии по идеологии Ильичева. Ильичев обрушился на формализм, абстракционизм, на чуждые советскому на­ роду идеи поэзии Есенина-Вольпина.

В воздухе запахло очередной «охотой за ведьмами».

У меня к тому времени появились знакомые писа­ тели, поэты. Они рассказывали подробности погрома.

Никита Сергеевич посетил выставку современных со­ ветских художников в Манеже. Последовала речь вождя перед писателями. Хрущев, в частности, напал на пи­ сателя Виктора Некрасова. Обвинялся Некрасов в двух грехах. В своем рассказе о путешествиях во Францию и США Некрасов описал разговор с американцем. Аме­ риканец сказал, что нехорошо, когда советские журна­ листы, увидев Америку, изображают ее лишь черными красками — есть ведь и белые. Пишите «фифтифифти» — черное и белое в американской действитель­ ности. Теория «фифти-фифти» возмутила Хрущева своей беспартийностью.

Никита Сергеевич сострил:

«Некрасов, но не тот».

В своем рассказе Виктор Некрасов похвалил замеча­ тельную художественную находку в кинофильме «За­ става Ильича». Сын погибшего на фронте видит при­ зрак отца и спрашивает его: «Что делать?» (все зри­ тели понимают, что сын выражает растерянность и основной вопрос нашего поколения, вошедшего в жизнь после X X съезда). Отец вместо ответа спрашивает сына, сколько ему лет, а затем говорит: «А мне было 20». Любому сколь угодно невежественному зрителю было ясно, что отец посоветовал сыну самому искать свой путь, свой ответ.

Но мудрый литературовед ничего не понял. Он с гне­ вом и пафосом сказал, что даже собаки учат своих щенков. Невежество мудрого партийного руководства, наглое вмешательство в литературу и живопись возму­ тили интеллигенцию.

Украинские правители последовали вслед за Москвой.

Подгорный тоже выступил против Виктора Некрасо­ ва. Набросились на формализм Драча, Коротича, Винграновского. Мы с женой почти ничего не знали о возрождающейся, молодой украинской поэзии и поэто­ му были благодарны критикам за указания, что и в украинской культуре появилось что-то свежее, честное.

Прочли всех критикуемых. И в самом деле — хорошо.

Мне Драч показался гораздо более талантливым, чем мой тогдашний кумир Евтушенко.

На общем фоне погрома культуры зловещим фарсом показалось выдвижение Солженицына на Ленинскую премию. Особенно возмутили меня слова об истинно народном герое Солженицына — Иване Денисовиче, о пафосе... рабского труда.

Главной психологической пружиной моего протеста против восхвалений Солженицына было не то, что не понравилось у Солженицына, а то, что он нравился этому Гришке Распутину (именно так я ощущал Н. С.

Хрущева в то время). Лишь через год я понял свою ошибку и старался в дальнейшем не подходить ни к жизни, ни к искусству с позиций политической ситуа­ ции сего дня.

В библиотеке Академии наук устроили собрание. Вы ­ ступил официальный украинский художник Касиян.

Он взахлеб (от восторга) рассказывал о посещении Хрущевым выставки в Манеже, о встрече Хрущева с писателями и художниками. Касиян достал свою за­ писную книжку и вычитывал из нее фразы Хрущева.

Мне все время казалось, что Касиян, сознательно при­ творяясь дурачком, издевается над вождями — на­ столько ясно вырисовывалась картина хамского глум­ ления над художниками и писателями, тупость вождей и благородство таких, как скульптор Эрнст Неизвест­ ный. Вот Эрнст говорит: «Меня ценит Пикассо», воз­ ражая утверждению Никиты, что его картины — мазня и патология. Хрущев отвечает: «Ну и катитесь туда, где вас ценят».

Обращаясь к молодой поэтессе (кажется, Белле Ахмадулиной) Никита говорит: «А ну-ка, содержимое краской кофточки, подойдите сюда поближе». Цитирую все по памяти, а потому неточно.

Затем Касиян рассказал об аналогичных диалогах Хрущева с Аксеновым и Вознесенским.

После своего рассказа Касиян пообещал ответить на вопросы. Вначале Касиян прочел записку о том, что ослаблен партийный контроль над киевскими худож­ никами. В ресторане «Метро» стены покрыты форма­ листическими фресками. Еще более буржуазные фрес­ ки на автовокзале и в аэропорту Борисполь. Касиян сообщил, что уже приняты соответствующие меры.

Послал ряд вопросов и я.

«Ермилов — это не тот, что травил Маяковского?»



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 10 |



Похожие работы:

«RU 2 446 178 C1 (19) (11) (13) РОССИЙСКАЯ ФЕДЕРАЦИЯ (51) МПК C08F 120/14 (2006.01) B01J 31/22 (2006.01) ФЕДЕРАЛЬНАЯ СЛУЖБА ПО ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОЙ СОБСТВЕННОСТИ (12) ОПИСАНИЕ ИЗОБРЕТЕНИЯ К ПАТЕНТУ (21)(22) Заявка: 2010149929/04, 07.12.2010...»

«НОВОЕ В ЖИЗНИ, НАУКЕ, ТЕХНИКЕ ПОДПИСНАЯ НАУЧНО-ПОПУЛЯРНАЯ СЕРИЯ НАУЧНЫЙ АТЕИЗМ 3/1989 Издается ежемесячно с 1964 г. А. Д. Сухов, доктор философских наук АТЕИСТИЧЕСКИЕ ТРАДИЦИИ В РУССКОЙ ФИЛОСОФИИ Издательство "Знание" Моcква 1989 Б Б К 86.1 С91 Автор —...»

«ЛИСТ СОГЛАСОВАНИЯ от..2015 Содержание: УМК по дисциплине "Мировая политика и международные отношения" для студентов направления подготовки 41.03.04. "Политология" очной формы обучения Автор: Юрченко М.М. Объем 40 стр. Должность ФИО Дата Результат Примечание согласования согласования И.о. заведующей кафедрой...»

«2 ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА РАБОТЫ На рубеже XX-XXI веков жизнь российского общества характеризуется системными изменениями, оказывающими существенное и неоднозначное влияние на состояние его духовной культуры и состояние русского языка как хранилища морально-нравственных ценн...»

«COLLECTION www.ligne-roset.ru СОРЕПОРТАЖ 02  ДИВАНЫ 10 ТРАНСФОРМЕРЫ 50  КРЕСЛА 56  KОРПУСНАЯ МЕБЕЛЬ 68  ДЕРМЕБЕЛЬ ДЛЯ АППАРАТУРЫ 108  ПРИХОЖАЯ 112  ЖУРНАЛЬНЫЕ СТОЛЫ 118  СТОЛОВАЯ 132  СЕРВАНТЫ 144  СТУЛЬЯ 148  ЖАСПАЛЬНЯ 158  КАБИНЕТ 174  СВ...»

«Вестник КНУ им. Ж.Баласагына ВЫПУСК 2 ISBN 9967-21533X Вестник КНУ им. Ж.Баласагына ГЛАВНАЯ РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ: А.А.Акунов ректор КНУ им. Жусупа Баласагына, доктор исторических наук, профессор (главный редактор) Т.Т.Каракеев проректор по научной работе и инновациям, доктор физико-мат...»

«Муниципальное бюджетное общеобразовательное учреждение "Средняя общеобразовательная школа №6" город Кольчугино Владимирской области Реферат по истории Тема: Наш край в Отечественной войне 1812 года Выполнила: Мустафина Марина Равильевна 10-А класс МБОУ "СОШ №6"Ру...»

«ФЕДЕРАЛЬНОЕ АГЕНТСТВО ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНОГО ТРАНСПОРТА Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего профессионального образования "Уральский государственный университет путей сообщения" (ФГБОУ ВПО УрГУПС) Кафедра "Философия и история" Основная образовательная программа "Подвижно...»

«Оглавление Зачем? Шпаргалка и немного истории Погружение, или как определить текущую версию Первый способ Второй способ Третий способ Четвертый способ Зачем? В наше время System Center Configuration Manager (SCCM) — одна из самых популярных...»

«МЕЖДУНАРОДНАЯ АССОЦИАЦИЯ ИССЛЕДОВАТЕЛЕЙ ИСТОРИИ И КУЛЬТУРЫ РОССИЙСКИХ НЕМЦЕВ МЕЖДУНАРОДНЫЙ СОЮЗ НЕМЕЦКОЙ КУЛЬТУРЫ ЦЕНТР ИЗУЧЕНИЯ ИСТОРИИ И КУЛЬТУРЫ НЕМЦЕВ РОССИИ ИНСТИТУТА ИСТОРИИ И МЕЖДУНАРОДНЫХ ОТНОШЕНИЙ САРАТОВСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА ГЕРМАНСКИЙ ИСТОРИЧЕСКИЙ ИНСТИТУТ В МОСКВЕ НАЧА...»

«ISSN 1993-8322. ВІСНИК Донбаської державної машинобудівної академії. № 2 (27), 2012. 193 УДК 658.012 Бывшев Р. А., Бывшева Л. А., Кондратенко О. А. СТРАТЕГИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ МАРКЕТИНГОВОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ПРОДАВЦОВ НА ОТЕЧЕСТВЕННОМ РЫНКЕ ТОВАРОВ В Украине стратегический маркетинг разви...»

«Перечень вопросов для государственного экзамена для студентов 6 курса МПФ по дисциплине Психиатрия и наркология I. Нормативно-правовые документы, регламентирующие оказание психиатрическо...»

«Обзор положений постановления Пленума Высшего Хозяйственного Суда Республики Беларусь от 15 февраля 2012 г. № 1 "О некоторых вопросах рассмотрения дел, возникающих из арендных правоотношений" Бакиновская О.А., доцент кафедры теории и истории государства и права Академии управления...»

«С? oS о н CQ КНИГА И ТЕХНИКИ В.Ф. Рунге ИСТОРИЯ ДИЗАЙНА, НАУКИ ДИЗАЙНА, НАУКИ И ТЕХНИКИ Книга вторая ИСТОРИЯ Москва Издательство "Архитектура-С" А прошлое ясней, ясней, ясней. Булат Окуджава Автор — Рунге Владимир Фёдорович — дизайнер, заслуженный деятель искусств и лауреат Государственной премии в обл...»

«271 ПЕРЕЯСЛАВСКАЯ РАДА: ЕЁ ИСТОРИЧЕСКОЕ ЗНА ЧЕНИЕ И ПЕРСПЕКТИВЫ РАЗВИТИЯ ВОСТОЧНОСЛАВЯНСКОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ ватных особенностям нашей цивилизации. В СССР и даже в царск...»

«Б. Л. БОГОРОДСКИЙ К истории фразеологизма "бросать (бросить) якорь"1 Образность светской литературы сразу пошла по пути, открытому живым русским языком и устнопоэтической традицией. (В. П. Адриіновв-Перетц) I Без полного фразеологического словаря, особенно истори...»

«Аннотации и ключевые слова (2-2015). Никонов В.А. Российская матрица. Аннотация. В статье проанализировано историческое развитие России в контексте двух подходов. Первый подход опирается на такие черты русского характера и государственности, как со...»

«ФЕДЕРАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ БЮДЖЕТНОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ВЫСШЕГО ОБРАЗОВАНИЯ "ОМСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ПЕДАГОГИЧЕСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ" ЦЕНТР ДОВУЗОВСКОЙ ПОДГОТОВКИ И ДОПОЛНИТЕЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ ДОШКОЛЬНОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ КАК НА...»

«Нарыкова Юлия Владимировна ЭВОЛЮЦИЯ ИДЕИ И ИНСТИТУТА ПРАВА СОБСТВЕННОСТИ В РОССИЙСКОЙ ПРАВОВОЙ МЫСЛИ В XI – XX вв. (ИСТОРИКОПРАВОВОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ) 12.00.01 – теория и история права и государства; история учений о праве и государстве Диссертация на соискание ученой степени кандидата юридических наук Научный руководитель...»

«Cadiz 06/2012 Часть 6. Город, с чьих башен, ждали корабли 350 поколений людей. Вечер 7 июня, вот мы и в первый раз подплываем к Кадису. Первое впечатление город накладывает еще до прибытия – бесконечные портовые сооружения, неожиданно широкая набережная и монументальны...»

«Муниципальное бюджетное образовательное учреждение Виткуловская средняя общеобразовательная школа Сосновского района Нижегородской области Рабочая программа для электива в 10 классе по истории России "Дискуссионные вопросы отечественной истории" учителя Ф...»

«НАЦИОНАЛЬНАЯ АКАДЕМИЯ НАУК АЗЕРБАЙДЖАНА ИНСТИТУТ ИСТОРИИ им. А.БАКИХАНОВА ЭЛЬМИРА МИРЗОЕВА ГОРОДСКОЕ УПРАВЛЕНИЕ АЗЕРБАЙДЖАНА (XI-XIII века) БАКУ – 2002 Рекомендовано к печати Ученым Совето...»

«УЧЕБНИК ДЛЯ ВУЗОВ В.И. Федоров ИСТОРИЯ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ XVIII век Допущено Министерством образования Российской Федерации в качестве учебника для студентов высших учебных заведений, обучающихся по специальности 032900 "Русский яз...»









 
2017 www.book.lib-i.ru - «Бесплатная электронная библиотека - электронные ресурсы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.